Когда я подписывала акт приема-передачи, у меня перехватило дыхание. Шесть лет. Шесть бесконечных лет мы с родителями жили в режиме тотальной аскезы ради этого дня. Отец, бывший инженер, по ночам таксовал на старой «Волге», гробя спину. Мама, учительница музыки, в выходные мыла полы в богатых коттеджах, пряча руки от знакомых. А я? Я забыла, что такое отпуск на море, носила зимние сапоги по три сезона, заклеивая подошву суперклеем, и брала любые подработки — от раздачи листовок до ночных смен в колл-центре. Шесть лет мы вычеркивали из жизни радости, превращая их в квадратные метры. Мы не меняли старую бытовую технику, даже когда стиральная машина начала бить током. Мы питались макаронами и сезонными овощами, откладывая каждый рубль на депозит. И вот финал.
Просторная «евродвушка» в спальном районе. Бетонные стены, торчащие провода, пыль, но это был самый прекрасный вид в моей жизни. Это было моё. Юридически и фактически. Я помню, как мы с родителями сидели на туристических пенках посреди голой стяжки, пили шампанское из пластиковых стаканчиков и смеялись сквозь слезы. Папа тогда сказал: «Теперь у тебя есть крепость, дочка. Никто не посмеет тебя обидеть». Следующие полгода прошли в строительном угаре. Мы делали ремонт своими силами: я научилась шпаклевать стены не хуже профи, а папа виртуозно укладывал ламинат.
Я знала каждый уголок этой квартиры, каждую розетку, которую мы выбирали часами. Именно здесь, во время установки интернет-кабеля, я и встретила Андрея. Он работал в провайдере техническим специалистом, пришел по заявке. Спокойный, надежный, с добрыми глазами. У нас закрутилось быстро. Андрей был полной противоположностью мне — мягкий, неконфликтный, домашний. Мои родители его приняли, видели, как он смотрит на меня. Через год он сделал предложение. Без пафоса, просто приготовил ужин и положил кольцо в бокал с десертом.
Я согласилась сразу. Свадьбу сыграли скромную, без кредитов и лимузинов. Родители Андрея, Татьяна Борисовна и Виктор Петрович, показались интеллигентными людьми. Свекр, военный отставник, больше молчал. А вот Татьяна Борисовна… В прошлом главный бухгалтер крупного треста, она привыкла сводить дебет с кредитом не только в отчетах, но и в чужих жизнях. «Милочка, зачем тебе белые обои? Это же непрактично, марко!» — заявила она при первом визите, проводя пальцем по стене. Андрей лишь улыбался: «Мама у нас перфекционист, не бери в голову».
Я и не брала. Думала, мы будем жить отдельно, и её перфекционизм нас не коснется. После свадьбы Андрей переехал ко мне. Мы наслаждались бытом, покупали мелочи для уюта. Татьяна Борисовна заходила редко, приносила пироги, критиковала наши шторы и уходила. Я расслабилась. Но тревожный звонок прозвенел через два месяца. «Андрюша, оставьте мне дубликат ключей», — попросила она как бы между прочим за семейным обедом. — «Вдруг трубу прорвет, а вы на работе? Или ключи потеряете? Должен же быть страховочный вариант».
Я напряглась. Запасной комплект уже лежал у моих родителей. Но Андрей, желая угодить маме, тут же кивнул: «Конечно, мам, без проблем». И я промолчала, не желая начинать семейную жизнь со скандала из-за куска металла. Сначала свекровь соблюдала приличия. Заходила проверить счетчики, пока мы были в отпуске. Один раз пришла забрать почту из ящика. Но затем границы начали стираться. Она могла заскочить в обеденный перерыв «просто передохнуть» или зайти вечером за час до нашего прихода, чтобы «поставить бульон».
«Татьяна Борисовна», — пыталась я мягко намекнуть, — «может, вы будете звонить перед приходом? Мы молодая семья, мало ли…». «Ой, да что я там не видела!» — смеялась она. — «Я же помочь хочу, чтобы вы с работы пришли — а суп горячий. Радоваться надо, а ты претензии предъявляешь». Андрей вставал на её сторону: «Лен, ну мама старается, ей скучно одной на пенсии, дай ей почувствовать себя нужной». Я пыталась объяснить, что её «нужность» душит меня в собственном доме, но он отмахивался.
Экспансия набирала обороты. Татьяна Борисовна начала проводить ревизию шкафов. Она переложила все мои вещи по своей системе: футболки по цветам, белье в специальные органайзеры, которые сама же и купила. Выбросила мои любимые специи, заявив, что они «выдохлись и только моль разводят». Однажды я вернулась и не нашла свою коллекцию виниловых пластинок, которую собирала годами. Они стояли в углу гостиной как элемент декора. «Где пластинки?» — спросила я, чувствуя холод в животе.
«А, эти пылесборники?» — отозвалась свекровь из кухни. — «Я их на антресоль убрала, в коробки. Вид портят, да и место занимают. Я туда фикус поставила, так воздуха больше». Эти пластинки были для меня не просто вещами, это была память о студенчестве, о концертах. Я глотала обиду, а Андрей вечером сказал: «Ну, может, она и права? Стало просторнее. Мама разбирается в уюте». В словаре Татьяны Борисовны «уют» означало «стерильная казарма». Она методично уничтожала всё, что делало квартиру моей. Исчезли мои абстрактные картины, вместо них появились календари с котятами.
Я кипела, но молчала. Это была моя квартира, каждый кирпич в которой был оплачен моим здоровьем, но я почему-то чувствовала себя квартиранткой. Апогеем стал ноябрьский вторник. У меня жутко разболелась голова, и я отпросилась с работы пораньше. Мечтала о тишине и таблетке обезболивающего. Открыв дверь своим ключом, я услышала гул голосов. В моей гостиной, за моим рабочим столом, заседал какой-то «клуб по интересам». Пять незнакомых женщин возраста моей свекрови раскладывали карты таро, пили кофе из моих любимых кружек и дымили (хотя у нас в доме не курят!).
Во главе стола сидела Татьяна Борисовна, разливая коньяк. «О, Леночка!» — она даже не смутилась. — «А мы тут гадаем. Девочки, это невестка. Лена, не мешай нам, иди в спальню, закрой дверь». Женщины посмотрели на меня как на досадную помеху. Одна из них, дама в массивных бусах, хмыкнула: «Какая нервная, сразу видно — энергетика слабая». Я стояла в прихожей своего дома, купленного на кровавые мозоли родителей, и меня выгоняли в спальню.
Я вызвала свекровь в коридор. «Татьяна Борисовна, что здесь происходит? Почему посторонние люди в моем доме?» «Не шуми», — шикнула она. — «У Зиночки ремонт, нам негде собраться. А у вас просторно, светло. Мы посидим часика три и разойдемся. Тебе жалко что ли?» «Это моя частная собственность», — прошептала я. — «Я хочу отдохнуть». «Квартира принадлежит семье», — отрезала она. — «А семья — это мы все. Не будь эгоисткой, иди полежи».
Андрей, вернувшись вечером, снова не увидел проблемы. «Лен, ну посидели бабульки, погадали. Что трагедию устраивать? Маме важно общение». «Она устроила проходной двор!» — кричала я. — «Она не уважает меня!» «Ты преувеличиваешь», — буркнул он и ушел играть в приставку. Сборища стали еженедельными. По четвергам я старалась задерживаться на работе, лишь бы не видеть этот шабаш. Но потом произошло то, что заставило меня проснуться.
В воскресенье утром я проснулась от шума дрели. Андрея не было, он ушел в гараж. Я вышла в коридор и увидела рабочего, который снимал дверь в нашу гардеробную (бывшую кладовку). Рядом стояла Татьяна Борисовна и руководила процессом. «Доброе утро! Решила, наконец, заняться делом», — заявила она. — «Смотри, если тут убрать полки и поставить раскладушку, получится отличная комната». «Для кого?» — опешила я. «Для меня, конечно!» — улыбнулась она.
«Виктор Петрович совсем храпеть начал, спать невозможно. Да и давление скачет. Я поживу у вас, пока не полегчает. Буду вам готовить, убирать. А то ты работаешь много, дома бардак». «Вы хотите жить в гардеробной?» «Ну, временно. А потом посмотрим. Может, вы мне спальню уступите, а сами в гостиную переберетесь, вы молодые, вам все равно где спать». У меня потемнело в глазах. Она не просто двигала вещи, она планировала выселить нас на диван в собственной квартире.
«Мы это не обсуждали», — выдавила я. «Я с Андрюшей поговорила, он не против. Сказал: "Мама, делай как знаешь"». Вечером состоялся разговор. Андрей, пряча глаза, подтвердил: «Лен, ну у мамы правда бессонница. Отец её извел. Пусть поживет, жалко что ли? Квартира большая». «Это гардеробная, Андрей! Там нет окна! И это МОЯ квартира!» «Ну начинается… Твоя, моя. Мы же одна семья. Ей нужна помощь». «То есть, ты согласен спать на диване, чтобы мама жила в нашей спальне?» «Если надо будет — да. Мать — это святое».
В ту секунду я поняла: мой муж женат не на мне, а на своей маме. И если я сейчас проглочу это, то через год окажусь на улице. Я не спала всю ночь. Вспоминала мамины руки, стертые от половой тряпки. Папину спину. Свои голодные обеды. И поняла: черта с два. Хватит быть удобной. Пора быть хозяйкой.
План созрел четкий и холодный. Я взяла отгул, сходила к юристу для уверенности, распечатала выписки из Росреестра. В четверг, в день очередного «сеанса таро», я пришла домой ровно в 17:00. Свекровь уже расставляла чашки. «Лена? Ты чего так рано?» — недовольно спросила она. «Татьяна Борисовна, присядьте. У нас совещание». «Не выдумывай, гости на подходе». «Гостей не будет. Я звоню в домофон и отменяю визиты».
Она замерла с полотенцем в руках. «Ты в своем уме?» Я положила на стол папку. «Это документы на право собственности. Здесь только одна фамилия — моя. Эта квартира куплена на деньги моей семьи, заработанные потом и кровью». «И что?» — фыркнула она. — «Мы теперь будем бумажками тыкать?» «Будем. Согласно статье Гражданского кодекса, собственник вправе требовать устранения любых нарушений его права. Вы здесь находитесь только потому, что я это позволяла. Мое терпение лопнуло».
«Ты выгоняешь мать мужа?» — взвизгнула она. «Я устанавливаю правила в своем доме. Никаких переездов. Никаких ночевок. Никаких подруг. Визиты — только по приглашению». В этот момент раздался звонок в дверь. Пришла дама с бусами. «Не открывай», — приказала свекровь. Я подошла к двери, распахнула её и громко сказала: «Извините, Тамара Игнатьевна, встречи больше не будет. Татьяна Борисовна уходит. И вы тоже».
«Хамка!» — донеслось с лестницы. Я захлопнула дверь и повернулась к свекрови. Она хватала ртом воздух. «Ты пожалеешь. Андрей узнает, какая ты змея». «Андрей узнает правду. Ключи на стол». «Что?» «Ключи. Которые вы взяли на "всякий случай". Случай настал». Она швырнула связку на пол так, что откололась плитка. «Ноги моей здесь не будет! Прокляну!» Она вылетела из квартиры, хлопнув дверью так, что задрожали стены.
Я подняла ключи. Руки дрожали, но это была дрожь освобождения. Вечером Андрей устроил допрос. Мама уже позвонила, изобразив сердечный приступ и рассказав, как я её избила (морально). «Как ты могла?! Мама плачет, у неё давление!» «Андрей, сядь». Я говорила жестко, как никогда раньше. «Твоя мама хотела превратить нашу жизнь в ад. Выселить нас из спальни. Превратить мой дом в клуб». «Она хотела как лучше!»
«Нет. Она хотела власти. Теперь слушай меня. Если ты хочешь жить со мной, ты принимаешь тот факт, что хозяйка здесь я. Если ты выбираешь маму — собирай вещи, я такси вызову. Жить втроем или под её диктовку я не буду. Я слишком дорого заплатила за эти стены». Андрей смотрел на меня, как будто впервые видел. Он привык, что я покладистая. Но перед ним сидела женщина, которая шесть лет во всем себе отказывала ради этой крыши.
Он молчал час. Ходил по комнате. Потом сказал: «Ты жестко с ней поступила. Но… с переездом она, наверное, перегнула. Я не хочу уходить». «Тогда ты звонишь ей и говоришь, что мы семья, и у нас свои правила». Он позвонил. Разговор был тяжелым, с криками на том конце провода, но он выстоял.
Татьяна Борисовна бойкотировала нас два месяца. Демонстративно не брала трубку. Потом поняла, что манипуляция не работает, и пошла на сближение. Мы встретились на нейтральной территории, в парке. Она была сдержанна, я тоже. «Ты, Лена, конечно, с характером оказалась. Не ожидала», — процедила она. Это был комплимент.
Сейчас, спустя год, у нас вежливый мир. Она приходит раз в две недели, предварительно написав в мессенджер. Не лезет в шкафы, не двигает мебель. А я? Я каждый вечер, входя в квартиру, чувствую то же самое, что и в первый день: это моя крепость. Я отстояла её дважды. Первый раз — у бедности, второй раз — у наглости. И больше я эти ключи никому не отдам.