Прошлое не просит лайков.
Но всё равно выглядит эпичнее любого сегодняшнего контента.
Если пропустили вот пара ссылок на предыдущие материалы
Президент Рузвельт в лагере Шелби, октябрь 1942 года, округ Форрест, штат Миссисипи, США
Франклин Делано Рузвельт – человек, который руководил сверхдержавой,
сидя в машине, листая бумаги и делая вид, что разбирается в военных схемах лучше генералов вокруг.
Пока американцы всерьез тренировались бить нацистов,
ФДР проверял, совпадает ли линия фронта с линией его карандаша.
Короткий исторический чек-лист:
• Вел страну через Великую депрессию
• Вел страну через Великую войну
• Вел еще и личную войну с бюрократией – в которой побеждал всегда
• Третий срок, четвертый срок – кто считает? Демократия тоже любит исключения
Генералы на фото выглядят так, будто вот-вот спросили:
«Господин президент, а как именно побеждать? Слева направо или наоборот?»
Рузвельт же отвечает взглядом:
«Главное – выигрывайте. Подробности уточните у Черчилля.»
И все это – с той легендарной расслабленностью человека,
которому принадлежит целая страна,
но вот рука все равно тянется держать карту –
нивелируя разницу между глобальной стратегией и маршрутом к ближайшему обеду.
Центр Нью-Йорка, 1945 год
Нью-Йорк – как всегда, герой собственной трагикомедии
На переднем плане – честные кирпичные домики,
еще не подозревающие, что вскоре они станут
• офисом для адвоката,
• дорогим кафе без еды,
• стеклянной башней с названием «что-нибудь на английском через дефис».
На заднем – первые небоскребы-альфа:
глядят сверху и готовы съесть соседей ради места под новый пентхаус.
Городская экосистема проста: кто выше – тот важнее.
Кто ниже – тот платит налоги и жалуется на соседей.
В 1945-м Нью-Йорк – столица Западного мира:
• капитализм качает бицепс Уолл-стрит
• джаз по ночам заглушает воспоминания о войне
• люди возвращаются с фронта и занимают очередь в метро
И только обычные жители, глядя на растущие стеклянные монстры,
мрачно предчувствуют будущее:
«Когда-нибудь наши внуки будут платить за комнату больше,
чем мы за весь дом. Но если скажем – нам никто не поверит.»
А Нью-Йорк улыбается своей зубастой улыбкой:
«Добро пожаловать! Плати и живи. Или живи и все равно плати.»
Элвис Пресли. США еще не знает, что у нее появился «Король».
Середина 1950-х, где-то между церквушкой и рок-н-роллом
На фото – молодой парень по имени Элвис.
Волосы зализаны, ботинки блестят, гитара громче, чем будущие скандалы.
Он ещё не:
• заставил девушек визжать ультразвуком
• перепутал сцену с подиумом и сделал танцующие бедра международным оружием массового шока
• подарил человечеству слово «ПРИСЛИ» в каждом кафе без грамматики
Но уже:
• поет как джазовый ангел, который сбежал с баптистского хора
• прыгает так, будто током ударило – и публика думает, что это новая религия
• нарушает все правила приличия, включая несколько еще не придуманных
Он – первое доказательство, что белый парень может петь черную музыку,
и Америка одновременно в восторге и в панике:
«Так можно? Или уже коммунизм?»
Позже он станет суперзвездой, снимет столько фильмов, что забудет сюжеты,
и поведет шоу-бизнес к эпохе страз на комбинезоне.
Но здесь, на этой сцене – это еще просто Элвис.
Простой бедный парень из Мемфиса,
который делает рок-н-ролл из того, что у него есть:
голос, гитара и уверенность, что в зале женщин больше, чем пасторов.
Юрий Гагарин.
Человек, который первым посмотрел на Землю сверху – и не потребовал повышения.
На фото – обычный парень в шапке пилота.
Ну как «обычный»:
• вырос в деревне, где слово «космонавт» звучало как «инопланетный гриб»
• был настолько невысоким, что идеально помещался в любую советскую технику
Главная его суперсила:
улыбка, от которой даже американский Роскосмос бы растрогался
(если бы такой существовал).
А дальше – по ускоренной программе:
• «поехали» – и мир внезапно понял, что СССР умеет запускать не только тракторы
• 108 минут вокруг Земли – пока США занимались глубокой моральной подготовкой к «вот-вот и мы тоже»
После полета Гагарин стал:
• символом страны
• кумиром человечества
• человеком, которому запрещали летать – потому что один Гагарин на планету, больше нет
Он дружил с королями, пил молоко из космической кружки
и оставался все тем же улыбчивым парнем,
который просто мечтал летать.
Пока кто-то покорял космос, Гагарин – просто взял и открыл туда дверь. Причем без стука.
Фрэнк Уилсон (Хамфри Богарт) и Джонни Стоун (Билли Хэлоп) берут контрабанду у сокамерника в фильме 1939 года «Убийство не останется безнаказанным».
Фильм, где преступление наказуемо… но не раньше, чем зритель хорошенько понервничает.
На фото – учебник тюремной этики от Голливуда конца 30-х:
Если у тебя есть пистолет за решеткой –
не показывай его каждому знакомому.
Если показываешь – будь готов делиться.
В кадре:
• Хамфри Богарт – еще не легенда нуара, но уже тот самый парень, которому всегда не стоит доверять
• Билли Хэлоп – типичный киноподросток: пару раз вздохнул трагически – и вот он уже подельник
• третий товарищ – тот, у кого вдруг нашлось оружие в тюрьме (ни один сценарист никогда не объясняет, как именно)
Тюремная реальность по версии Голливуда:
• заключенные выглядят свежо, как на промо-фото Бёрберри
• надзиратели существуют только за кадром (как совесть)
• мораль проста: сделал плохое – страдай красиво и в драматическом свете
Кино учит:
от правосудия не убежишь,
а если убежишь,
Богарт догонит – и сурово посмотрит.
А потом станет культовым и будет пахнуть сигаретами, нуаром и слегка
разочарованной моралью.
Майлз Дэвис играет на трубе на джазовом фестивале на острове Рэндалл в Нью-Йорке. Август 1960 года, Манхэттен, Нью-Йорк
– когда одна труба звучала громче, чем все слова мира.
В этот момент в Нью-Йорке:
• публика жарится под августовским солнцем
• сцена вибрирует от ударных и сакса
• а Дэвис – словно хирург: холодный взгляд, ювелирные ноты
Он умел играть так, будто:
– беды лечатся,
– время растягивается,
– и тишина обязана ему подыгрывать.
Без лишних движений, без улыбки –
только звук, который переворачивал представления о джазе
и немного – о жизни.
Тогда еще никто не называл его гением.
Но все уже подозревали.
Мать Тереза и Роберт Морган от имени организации Youth Corps выпускают голубя как символ мира перед 20 000 зрителей на стадионе Varsity Stadium. 27 июня 1982 года, Торонто, Онтарио, Канада.
Голубь взлетает – а внизу остается все, что люди никак не могут поделить
Тереза и клоун против хаоса.
Фотография, в которой есть все:
• будущее святое – в сандалиях и морщинах доброты
• уличный шут – с серьезным лицом человека, который давно понял мир
• и птица – улетающая в сторону, где пока нет политики, голода и новостей
20 000 человек на стадионе,
и всего один вопрос –
можно ли уговорить человечество вести себя прилично?..
Спойлер: задача на несколько веков.
Но Тереза и Морган – попробовали.
А голубь – улетел проверять наш прогресс.
Дюк Эллингтон: джазовый монарх в стране, где королей не положено
Год 1933. Мир еще не успел протрезветь после Первой мировой,
уже зреет Вторая,
Великая депрессия делает всех одинаково бедными (кроме тех, кто был богат изначально),
а расизм – как бесплатный Wi-Fi: доступен повсюду.
На этом фоне появляется он – Эдвард Кеннеди «Дюк» Эллингтон.
Мальчик из Вашингтона, у которого было два пути:
• играть на фортепиано
• подрабатывать официантом, которому строго запрещено касаться фортепиано
(это не шутка – так работали клубы Джима Кроу).
Он, к счастью, выбрал первый.
Гарлемская ренессанс – там, где джаз и надежда мешали в одном шейкере
1920–30-е:
■ алкоголь запрещен → все пьют
■ джаз «разращает молодежь» → очереди в клубы
■ афроамериканцев не пускают в одни заведения → они строят свои, круче
И Эллингтон – главный звук этого безумия.
В клубе «Коттон» он играет для белой публики,
которая хочет «немного дикости»,
не впуская музыкантов даже в зал через парадную дверь.
Парадокс эпохи:
на сцене – король,
за сценой – «второсортный гражданин».
Музыка как дипломатия (и диверсия)
Европейский тур 1933 года:
Старый Свет открывает рот шире, чем трубач во время соло.
В Германии на него смотрят с обожанием и… недоверием:
партия с усами подозревает, что человек, от которого белеют лица, – опасен.
И немного характеризующего
– Эллингтон никогда не признавал слабых нот (они признавали слабость сами и уходили)
– Спал по 4 часа, работал – по 20
– Считал, что джаз – это американский акцент на свободе
– Был настолько элегантным, что даже экономический кризис подбирался к нему в смокинге
Итог
Дюк Эллингтон стал
королем в стране без монархии,
легендой в стране без равенства
и национальным символом в эпоху, когда половина нации считала его «не той национальности».
Маршал Семен Тимошенко с сигаретой в руке и генерал Георгий Жуков слева от него.
Осень 1940 года. Киевский военный округ.
Семен Тимошенко – только что занявший кресло Наркома обороны – стоит, хмурится и держит сигарету так, будто она виновата в состоянии Красной Армии.
Рядом – Георгий Жуков, человек, который вскоре объяснит Гитлеру разницу между «планом» и «планами на будущее».
После периода, когда Красная Армия выглядела убедительно только на бумаге
(а бумага все стерпит),
Тимошенко включает жесткий режим реализма:
– Бегать! Стрелять! Маскироваться!
Солдаты внезапно обнаруживают, что война – это не только парады и песни,
но и грязь, холод, мат и командир, который орет так, что падают листья.
Железная дисциплина идет в комплекте:
кто расслабился – получает нагоняй,
кто расслабился дважды – получает нагоняй и новый окоп.
Все уверены:
«Ну вот, теперь мы действительно на высоте!»
История, печально улыбнувшись, шепчет в сторону:
– Отлично, парни. Совсем скоро сможете блеснуть всем, чему научились.
И да, спойлер – экзамен получился настолько серьезным,
что после него наши учения стали казаться просто увлекательной разминкой перед великим делом.
Гран-при Парижа. Франция. 30 июня 1935 года.
Жокеи выходят на старт “Grand Prix du Paris” на ипподроме Лоншан
Лоншан – священное место, где взрослые люди в шляпах официально разрешают себе орать на лошадь и называть это “культурным досугом”.
Grand Prix de Paris – один из главных французских забегов: его придумали ещё в XIX веке, и он был настолько престижным, что проиграть считалось почти неприличным (почти как прийти без денег и совести).
В отличие от “просто скачек”, тут всё серьёзно: гонка для трёхлеток, где проверяют, кто станет звездой сезона, а кто – грустной историей для конюшни и бухгалтера.
Лоншан вообще был витриной Парижа: сюда приходили не только смотреть спорт, но и показывать себя – модно, дорого, с выражением лица “я просто мимо проходил и случайно поставил состояние”.
Ставки тут работали как французская демократия: красиво, шумно и всегда находится кто-то, кто кричит, что “его точно обманули”.
И пока жокеи идут к старту, мир 1935-го уже активно тренируется в другом виде спорта – кто быстрее угробит XX век, но здесь хотя бы правила понятны: беги, не падай, деньги не твои.
**Вы дошли до конца – спасибо, что читаете и интересуетесь историей.
Ниже – ссылки на ещё несколько статей, возможно, они также смогут вас увлечь. **