Знаете, как звучит тишина в квартире, где только что уснул младенец, которого укачивали три часа? Это не просто тишина. Это хрусталь. Ты боишься вдохнуть, боишься, что хрустнет сустав в колене. Я стояла посреди кухни, зажав в руке кружку с остывшим чаем, и смотрела на пар, поднимающийся от мойки. Два месяца. Артёмке всего два месяца. Мой мир сжался до размеров пеленального столика, запаха присыпки и бесконечного дня сурка.
Резкий, требовательный звонок в дверь разрезал этот хрусталь вдребезги.
Я дёрнулась, чай выплеснулся на халат. Сердце ухнуло куда-то в тапки. Только бы Тёма не проснулся. Я метнулась в коридор, на ходу вытирая мокрые руки о бедро.
— Кто? — прошептала я, прижавшись к глазку.
— Почта. Заказное. Открывайте, распишитесь.
Почтальон была раздраженной женщиной в мокром дождевике. Она сунула мне планшет, ткнула пальцем в графу.
— Судебное, — буркнула она, отрывая квиток. — Долго не открываете.
Судебное? Я закрыла дверь, сползла спиной по холодному металлу. Ошиблись. Точно ошиблись. Мы с Андреем платим ипотеку день в день. Кредитов нет. Штрафов ГИБДД — тоже.
Я надорвала плотный конверт. Бумага была шершавой, казенной. «Исковое заявление... о взыскании алиментов на содержание нетрудоспособного родителя... Истец: Власова Галина Петровна. Ответчик: Смирнова Марина Сергеевна».
Буквы поплыли. Галина Петровна. Мама.
Телефон в кармане халата завибрировал, словно ждал, пока я дочитаю. На экране высветилось: «Мамуля».
Я нажала «ответить», ещё не веря, ещё надеясь, что это какая-то чудовищная ошибка, розыгрыш, бред.
— Получила? — голос матери был бодрым, жестким. Без «привет», без «как внук».
— Мам... Это что? Ты в суд подала? На меня?
— А на кого мне подавать? На государство? Пенсия — курам на смех. А ты, я слышала, декретные получила хорошие. Жируешь там, наверное.
— Мама, — я задохнулась, глядя на коляску в коридоре. — Какие «жируешь»? Это детские деньги. Памперсы, смесь, массаж... Андрюшина зарплата вся в ипотеку уходит. У нас каждая копейка...
— Не ной! — перебила она. Тон был такой знакомый, школьный, когда я приносила четвёрку вместо пятёрки. — Я тебя вырастила, ночей не спала, кормила, одевала. Инвестировала в тебя! Пришло время отдавать долги. Я тебя вырастила, я тебя и лишу всего, если по-хорошему не понимаешь. Закон на моей стороне.
В трубке пошли гудки. Я смотрела на белый лист с гербовой печатью. В комнате захныкал проснувшийся сын. А я стояла и чувствовала, как внутри, где-то под рёбрами, открывается черная, ледяная воронка.
Часть 1. Математика выживания
Артём плакал. Обычно его плач вызывал у меня прилив нежности и желание немедленно утешить, но сейчас меня парализовало. Я механически взяла сына на руки, начала качать, а перед глазами стояли цифры.
Декретные выплаты. Двадцать четыре тысячи рублей в месяц. Ипотека — тридцать две. Зарплата Андрея — пятьдесят. Коммуналка зимой — семь.
Мама требовала фиксированную сумму: пятнадцать тысяч рублей ежемесячно. «В твердой денежной сумме», как гласил иск.
Если суд удовлетворит её требование, нам не хватит на еду. Буквально.
Вечером пришёл Андрей. Уставший, с запахом машинного масла и улицы. Он принёс пакет молока и батон — наш стандартный набор «дожить до аванса». Когда я показала ему письмо, он сначала не понял. Читал долго, шевеля губами.
— Это шутка? — он поднял на меня глаза. — Галина Петровна же... она же на прошлой неделе фото с дачи слала, новую теплицу поставила.
— Теплица стоит денег, Андрей, — тихо сказала я.
— Но она знает, что ты не работаешь? Что Тёмка маленький?
— Знает. Она сказала: «Я инвестировала».
Андрей сел на табурет, который скрипнул под его весом. В нашей маленькой кухне вдруг стало нечем дышать.
— Значит так, — сказал он, и я увидела, как у него на скулах заходили желваки. — Никакой паники. Завтра я ищу юриста. А ты... ты не смей себя винить. Слышишь?
Но я винила. Я всю ночь лежала, глядя в потолок, и прокручивала жизнь назад. Где я ошиблась? Почему моя мама, которая всегда казалась просто строгой, вдруг решила уничтожить мою семью? Может, я мало звонила? Мало благодарила?
«Я тебя вырастила...» — звучало в ушах.
В три часа ночи я встала кормить Артёма. Он жадно ел, перебирая крошечными пальчиками мою кожу.
— Я тебя никому не отдам, — прошептала я ему. — И деньги твои не отдам.
Но страх был липким. Закон. Статья 87 Семейного кодекса. Я погуглила. Дети обязаны содержать нетрудоспособных родителей. Маме 62. Она пенсионерка. Формально — она права.
Часть 2. Пакет с продуктами
Через два дня я решила, что это недоразумение можно решить миром. Ну не может родная мать быть врагом. Наверное, ей просто одиноко. Ей кажется, что мы её бросили.
Я собрала пакет. Хороший пакет, тяжелый. Купила гречку, дорогую колбасу, которую мы себе не позволяли, банку икры (взяла из «заначки»), фрукты, лекарства, про которые она как-то упоминала.
Артёма оставила с Андреем — у него был выходной.
Подходя к дому детства, я почувствовала знакомый холодок в животе. Пятиэтажка, третий этаж. Запах кошек и жареной картошки в подъезде.
Дверь открылась не сразу. Мама стояла на пороге в нарядном домашнем костюме, с укладкой. Из квартиры пахло не бедностью, а дорогим кофе и духами.
— Явилась, — сказала она вместо приветствия, не пропуская меня внутрь.
— Мам, привет. Можно войти? Я поговорить. Продукты вот принесла...
Я протянула пакет.
Галина Петровна посмотрела на него как на мусор. Потом резко выхватила его из моих рук и... швырнула на лестничную площадку. Банка с икрой звякнула, покатившись по бетону. Яблоки рассыпались по грязному полу.
— Мне не нужны твои подачки! — её голос сорвался на визг, эхом отразившись от стен подъезда. — Колбасой решила откупиться? Мне нужны деньги на карту! По закону положено! Я хочу жить, Марина, а не доживать! Я хочу в санаторий, хочу зубы сделать нормальные, а не в районной поликлинике!
— Мама, у меня ребенок... — пролепетала я, отступая. — У нас нет лишних денег.
— Ребенок у неё! А я кто? Я пустое место? Ты родила — молодец. А меня списала?
В дверном проеме соседней квартиры показалась голова бабы Вали.
— Галя, чего шумите?
— Да вот, дочь пришла! — картинно всплеснула руками мама. — Мать голодает, а она мне яблочки гнилые тащит! Полюбуйтесь!
Я смотрела на рассыпанные яблоки. Красные, наливные. Одно подкатилось к моему ботинку.
В этот момент что-то во мне надломилось. Жалость исчезла. Остался только стыд — но не за себя, а за неё.
— Я поняла тебя, мама, — сказала я тихо. — Денег не будет. Встретимся в суде.
Часть 3. Цена защиты
Юриста звали Павел Константинович. Он был молодым, циничным и очень дорогим. Андрей занял деньги у коллеги.
— Ситуация паршивая, но типичная, — сказал Павел, листая мамин иск. — Статья 87 — резиновая. Судьи часто встают на сторону стариков. «Бедная бабушка, неблагодарные дети» — это классика.
— Но у неё пенсия семнадцать тысяч! — воскликнул Андрей. — Это выше прожиточного минимума.
— Это аргумент, — кивнул юрист. — Но она приложила чеки на лекарства. Видите? На пять тысяч в месяц. Плюс коммуналка. Итого у неё остается тысяч семь на еду. Формально — нуждаемость есть. А то, что вы в ипотеке и с младенцем — суду, грубо говоря, всё равно. Кредиты — это ваш добровольный выбор.
Я сидела, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони.
— Что нам делать?
— Доказывать, что она не нуждается. И доказывать, что ваше материальное положение критическое. Собирайте чеки на всё. На каждый памперс, на каждую банку смеси. Мне нужна справка о доходах мужа, график платежей по ипотеке. И... нам нужно узнать, есть ли у вашей мамы скрытые доходы.
Вечером дома была гнетущая тишина. Андрей сидел за компьютером, сводил таблицу расходов. Я кормила Артёма. Молока стало меньше. Нервы.
— Марин, — позвал Андрей. — Смотри.
Я подошла. На экране был открыт сайт объявлений.
«Сдается комната в двухкомнатной квартире. Только девушке-студентке. 12 000 рублей + счетчики».
Адрес был мамин. Телефон — её второй, старый.
— Она сдает комнату, — выдохнул Андрей. — Она сдает мою комнату, в которой я выросла.
— Получается, у неё 17 пенсия плюс 12 аренда. Почти тридцатка. И она требует с меня ещё пятнадцать?
— Это не нужда, Мариш. Это жадность. И принцип.
Часть 4. Шпионаж и предательство
Нам нужны были доказательства. Скриншота мало — она скажет, что объявление старое или что никто не живет.
Мне пришлось просить подругу, Светку. Она была на восьмом месяце, но боевая.
— Я позвоню, притворюсь, что ищу жилье, — предложила Света. — И запишу разговор.
Операция «Ы» проходила во вторник. Я сидела дома, гипнотизируя телефон. Света позвонила через час.
— Марин... — голос у неё был растерянный. — Я сходила. Там живет девочка, студентка меда. Она уже полгода там живет. Платит наличкой, договора нет. Твоя мама... она такая милая с ней была. Чаем поила. Сказала: «Живи, деточка, мне прибавка к пенсии не помешает, а то дочь совсем забыла, ни копейки не дает».
Меня затрясло. Она врала чужим людям. Врала обо мне.
— Ты записала? — спросила я сухо.
— Да. И разговор с девочкой записала, где она сумму подтверждает.
— Спасибо, Свет. Ты нас спасла.
Вечером позвонила тетка, мамина сестра из Саратова. Я не брала трубку, но она звонила и звонила. Пришлось ответить.
— Как тебе не стыдно, Марина! — закричала она сразу. — Мать в суд пошла от отчаяния! Ты что, совсем совесть потеряла в своем городе? Олигархи хреновы!
— Тетя Люба, мама сдает комнату и получает тридцать тысяч в месяц. А у меня ребенок...
— Не ври! Галя еле концы с концами сводит! Она мне звонила, плакала, говорит, ты её прокляла!
Я нажала «отбой» и заблокировала номер. Круг замыкался. Мама вела войну на всех фронтах, уничтожая мою репутацию среди родни. Она отрезала меня от семьи, оставляя в вакууме.
Но самое страшное было не это. Самое страшное — я начала сомневаться. Может, я правда плохая? Может, я должна была найти подработку ночами, чтобы маме было хорошо? Эта мысль — «я плохая дочь» — сидела в подкорке, как ржавый гвоздь.
Часть 5. Накануне битвы
Повестка в суд пришла на пятницу.
Накануне я перебирала детские вещи. Артём вырос из первых слипов. Я складывала крошечные одежки в пакет — продать на Авито. Хоть какие-то деньги.
Мама всегда говорила: «Дети — это дорого». Теперь я понимала, насколько. Но она имела в виду деньги, а я платила нервами.
Андрей обнял меня сзади.
— Мы выиграем. У нас есть запись, есть чеки.
— А если судья — женщина её возраста? — спросила я. — Если она скажет: «Мать — это святое»?
— Тогда мы подадим апелляцию. Марин, ты пойми. Она сейчас не мама. Она истец. А ты защищаешь сына. Представь, что она пытается забрать у Тёмки еду. Прямо из ротика вынимает.
Этот образ отрезвил меня мгновенно. Да. Именно так.
Я посмотрела на сына. Он спал, раскинув ручки, доверчивый и беззащитный.
— Я тебя вырастила... — эхом пронеслось в голове.
Нет. Она меня не растила. Она меня содержала. А растила я себя сама, стараясь не мешать, быть удобной, заслуживать похвалу. И сейчас она выставила счет.
Часть 6. Театр одного актера
Здание районного суда пахло пылью и старыми бумагами. Коридоры были узкими, свет — тусклым.
Галина Петровна сидела на скамейке у зала заседаний. Я её не узнала.
Она была в старом сером пальто, которое я помнила ещё со школы (хотя у неё была новая дубленка). Без макияжа. Лицо какое-то землистое. В руках — трость. Трость! Она никогда не ходила с тростью!
Увидев нас, она демонстративно схватилась за сердце и начала шарить в сумке, доставая валидол.
— Спектакль, — шепнул мне Павел Константинович. — Держитесь. Не реагируйте.
В зале было душно. Судья — усталая женщина лет сорока пяти с жестким взглядом — перебирала бумаги.
— Истец, изложите требования.
Мама встала. Она говорила тихим, дрожащим голосом.
— Ваша честь... Я всю жизнь положила на дочь. Отказывала себе во всем. Выучила её, замуж выдала. А теперь... здоровье ушло. Давление, суставы. Пенсии не хватает на лекарства. А дочь... она живет богато. Муж работает, декретные хорошие. Я прошу немного. Просто чтобы выжить.
Она пустила слезу. Настоящую. Я смотрела и не верила своим глазам. Как можно так искренне верить в собственную ложь?
— Ответчик? — судья посмотрела на меня.
Я встала. Колени дрожали, но я вспомнила про «отбирает хлеб у Тёмы».
— Ваша честь, я не отказываюсь помогать матери, когда могу. Но сейчас я в декрете. Мой доход — это целевые выплаты на ребенка. У истца пенсия выше прожиточного минимума.
— А совести у тебя нет! — вдруг выкрикнула мама, забыв про дрожащий голос. — Сидишь дома, ничего не делаешь, муж горбатится, а ты матери стакан воды жалеешь!
Судья постучала ручкой по столу.
— Истец, соблюдайте порядок.
— Ваша честь, — вмешался наш юрист. — Прошу приобщить к делу доказательства того, что истец скрывает дополнительные доходы, а также намеренно вводит суд в заблуждение относительно своего материального положения.
Мама напряглась.
Часть 7. Момент истины
Павел Константинович выложил на стол распечатки с сайта объявлений и флешку с аудиозаписью.
— Истец сдает комнату в своей квартире за 12 000 рублей. Доход не декларирует. Общий ежемесячный доход истца составляет около 30 000 рублей, что в два раза превышает прожиточный минимум пенсионера в нашем регионе.
Судья подняла бровь.
— Истец, это правда?
Мама покраснела пятнами.
— Это... это я пустила дальнюю родственницу пожить! Бесплатно! Они врут!
— У нас есть запись разговора с вашей «родственницей», — спокойно сказал юрист. — Она подтверждает передачу денег.
А потом он достал нашу папку.
— А вот расходы ответчика. Ипотека, коммунальные услуги, чеки на питание ребенка, медицинские услуги. Остаток семейного бюджета на трех человек после обязательных платежей составляет шесть тысяч рублей. Если взыскать алименты, семья окажется за чертой бедности. Ребенок будет лишен необходимого.
Судья долго изучала бумаги. В зале висела тишина. Я слышала, как тикают часы на стене. Мама сидела, вцепившись в свою бутафорскую трость, и смотрела на меня с такой ненавистью, что мне стало физически больно.
— Марина, — прошипела она, пока судья читала. — Ты пожалеешь. Бог всё видит.
И тут меня прорвало. Я не кричала, нет. Я говорила тихо, глядя ей прямо в глаза.
— Бог видит, мама. Он видит, что ты пришла сюда не за хлебом. Ты пришла за властью. Тебе не нужны деньги, тебе нужно, чтобы я ползала перед тобой на коленях. Но этого не будет. Я готова была делить с тобой кусок хлеба. Но ты требуешь не мой хлеб, а молоко моего сына. Ты судишься не со мной, а с ним. И этого я тебе никогда не прощу.
Мама отшатнулась, словно я её ударила. В её глазах мелькнул испуг. Она поняла: старая кнопка «вины» сломалась. Я больше не её послушная кукла.
Часть 8. Финал. Свобода стоит дорого
Судья вернулась из совещательной комнаты быстро.
— В иске отказать.
Два слова. Всего два слова.
Судья пояснила, что с учетом доходов истца и тяжелого материального положения ответчика (наличие иждивенца-младенца, ипотека), оснований для взыскания алиментов нет. Более того, судья строго посмотрела на маму:
— Стыдно, гражданка Власова. Суд — это не место для сведения семейных счетов.
Мы вышли на улицу. Весенний ветер ударил в лицо, свежий, резкий.
Мама вышла следом. Она уже не опиралась на трость, несла её под мышкой.
— Ну что, довольна? — бросила она мне в спину. — Выиграла? Радуйся. Матери у тебя больше нет.
Андрей хотел что-то ответить, но я сжала его руку.
— Пойдем, — сказала я. — Нас Тёма ждет.
Мы сели в машину. Я видела в зеркало заднего вида, как мама стоит на крыльце суда — маленькая, злая, одинокая фигура. Она сама построила вокруг себя эту стену. Сама замуровала дверь.
Я достала телефон. «Мамуля». Заблокировать контакт. Раз и навсегда.
Потом я открыла банковское приложение. На счету оставалось две тысячи рублей.
— Андрей, останови у «Детского мира», — попросила я.
— Зачем?
— Я хочу купить Тёме новую игрушку. На те деньги, которые она хотела забрать. Не на все, конечно. Но символически.
Мы купили большого, мягкого медведя. Это была глупая трата, нерациональная. Но когда мы пришли домой и я положила медведя рядом с сыном, а он улыбнулся своей беззубой улыбкой, меня отпустило.
Тяжесть, которая давила на плечи два месяца, исчезла.
Да, это была горькая победа. Я потеряла мать. Но я обрела себя. Я стала настоящей матерью своему сыну. Я построила границу, которую никто не смеет пересекать.
Вечером мы пили чай на кухне. Было тихо. Без звонков, без угроз.
— Ты как? — спросил Андрей.
— Я живая, — ответила я. — И мы справимся.
Впервые за долгое время я знала: это правда. Мы справимся. Потому что мы — семья. А любовь не требует оплаты по чекам.