Вы когда-нибудь слышали, как рушится жизнь? Не с грохотом, не с воем сирен, а тихо. Со звоном вилки, упавшей на красивый, только что уложенный керамогранит.
Мы сидели на кухне. На той самой кухне, которую мы с Антоном вылизывали последние полгода. Я помню запах — смесь запеченной курицы с чесноком и еще не выветрившегося запаха новой мебели. Мы праздновали окончание ремонта. Три года ипотечного ада, жизни на коробках, пыли в волосах, ссор из-за оттенка штор... И вот, финиш. Антон, мой муж, сидел довольный, разглаживая скатерть на дубовом столе, который он сам отреставрировал. Папа сидел напротив. Он крутил в руках бокал с морсом, не поднимая глаз.
— Квартиру я продаю, — сказал он буднично, будто речь шла о старом гараже. — Деньги нужны Олегу. У него беда. А вы молодые, заработаете.
Я посмотрела на Антона. Его улыбка медленно сползала, превращаясь в гримасу непонимания. Я посмотрела на стены — венецианская штукатурка, которую я наносила своими руками, стоя на стремянке на седьмом месяце, пока не поняла, что детей пока не будет. Каждый сантиметр этой «трёшки» был пропитан нашими деньгами, нашим потом и молчаливым обещанием отца: «Живите, делайте под себя, это ваше гнездо».
— Пап, ты шутишь? — мой голос дрогнул. — Мы же только закончили. Мы вложили сюда всё.
— Это просто стены, Марина, — отец наконец поднял глаза. В них была та самая свинцовая уверенность, которую я ненавидела с детства. Уверенность человека, который считает, что искупать грехи прошлого нужно за счет настоящего. — А там — человек пропадает. Брат твой.
Вилка со звоном ударилась о пол. Скол на плитке. Первый шрам на нашем идеальном ремонте. И первый шрам на том, что я считала семьей.
Часть 1. Арифметика предательства
В ту ночь мы не спали. Антон сидел на балконе, курил одну за одной, хотя бросил три года назад. Я лежала в спальне и смотрела на потолок. Гипсокартон, встроенные светильники, идеально ровная поверхность. Антон потратил две недели, выравнивая этот чертов потолок.
Олег. Мой сводный брат по отцу. Ему тридцать восемь. Я видела его раз пять в жизни. Вечно улыбчивый, вечно пахнущий дорогим парфюмом и легким перегаром красивой жизни. Для отца Олег был незаживающей раной. Папа ушел от его матери, когда Олегу было пять. Всю жизнь он пытался «заплатить» за это предательство. Велосипеды, приставки, оплата института, первая машина, вторая машина... А мне доставалось присутствие отца, но не его внимание. Я была «удобной дочерью». У Марины всё хорошо, Марина отличница, Марина замужем за рукастым парнем. Зачем Марине помогать?
Утром Антон зашел в комнату. Лицо серое, под глазами круги.
— Я посчитал, Марин. Материалы, работы, мебель, встроенная техника. Три с половиной миллиона. Это не считая моего труда по выходным. Если он продаст квартиру сейчас, он просто подарит наши деньги этому... Олегу.
— Я поговорю с ним, — прошептала я. — Он не может так поступить. Это старческий эгоизм, это пройдет.
Я ошиблась. Это был не эгоизм. Это была фанатичная идея фикс. Когда я приехала к отцу на дачу (где он жил последние пять лет, оставив квартиру нам «на хозяйство»), он даже не стал слушать.
— У Олега долги. Серьезные люди. Его убьют, Марина! Ты понимаешь? Убьют! А вы... вы молодые, у вас руки-ноги есть. Снимете пока, потом ипотеку возьмете.
— Пап, это наша ипотека была вложена в твои стены! — кричала я. — Почему ты спасаешь его, убивая нас?
— Потому что я ему должен! — рявкнул отец. — Я его бросил! А тебя я вырастил!
В этом крике была вся суть. Я была «выращена», а значит — отработана. А тот, брошенный, требовал вечной подпитки.
Часть 2. Вторжение
Через неделю начался ад. Отец не стал ждать. Он выставил квартиру на продажу ниже рынка, чтобы «успеть спасти сына».
Первые покупатели пришли в среду вечером. Я только вернулась со смены в больнице. Ноги гудели, хотелось смыть с себя запах лекарств и хлорки. Звонок в дверь. На пороге риелтор — вертлявая дама в красном пиджаке — и молодая пара.
— Мы посмотрим планировку, Валерий Петрович сказал, можно в любое время, — заявила риелтор, проходя в прихожую в обуви.
Я стояла в коридоре, прижимая к груди халат, и чувствовала себя привидением в собственном доме. Они ходили по комнатам, трогали наши обои, открывали шкафы.
— Ой, какая кухня, — щебетала девушка-покупатель. — Мы, наверное, гарнитур оставим, он в цену входит?
— Входит, входит, — кивала риелтор. — Всё входит.
Антон вернулся, когда они уже уходили. Он молча прошел мимо них, задел плечом риелтора, зашел в ванную и включил воду. Я слышала, как он рычит под шумом струи. Это был звук бессильного зверя.
— Мы не съедем, — сказал он, выйдя. — Пусть продает с обременением. Пусть судится. Я чеки сохранил. Не все, но многие.
— Антон, это война с моим отцом...
— Это война за наше выживание, Марина. Твой отец объявил её первым.
Часть 3. Тень брата
Олег на звонки не отвечал. «Абонент временно недоступен». Конечно, когда ты должен «серьезным людям», ты меняешь симки. Но Антон — мужик упертый. У него в бригаде работает парень, бывший опер. Они начали копать.
Нужно было понять, что за «смертельная опасность» нависла над братом.
— Если там правда бандиты и счетчик, я пойму отца, — сказал Антон, ковыряя вилкой пустые макароны. Аппетита не было ни у кого. — Жизнь дороже ремонта. Но если это очередной развод...
Информация пришла через три дня. И она была грязной.
Никакого «бизнеса, который прогорел из-за кризиса». Никаких «бандитов с паяльниками». Олег плотно сидел на ставках. Онлайн-казино, спорт, быстрые лотереи. Он проиграл машину, потом занял у друзей, проиграл и это. Те «серьезные люди» были коллекторами из микрозаймов. Да, неприятно. Да, угрожают. Но убивать за полтора миллиона рублей в наше время никто не будет. Сумма долга была большой, но не смертельной. Продажа трехкомнатной квартиры в центре покрыла бы этот долг пять раз.
— Он просто хочет кэш, — сказал Антон, бросая на стол распечатку. — Отец продаст хату за десять миллионов, отдаст долги Олега, а остальные восемь Олег пустит туда же. В игру. Папа останется на улице, мы на улице, а Олег снова в шоколаде. Ненадолго.
Часть 4. Слепота
Я поехала к отцу с этими бумагами. Я думала, факты его отрезвят. Наивная.
Валерий Петрович сидел на веранде, перебирал старые рыболовные снасти. Он постарел за этот месяц. Осунулся, руки дрожали.
— Пап, посмотри, — я положила перед ним распечатку. — Это ставки. Он игроман. Ему нужно лечение, а не деньги. Если ты дашь ему миллионы, ты его убьешь. Он всё спустит.
Отец даже не взглянул на бумаги. Он смахнул их со стола, как крошки.
— Ты просто завидуешь, — просипел он. — Ты всегда его не любила. Ты хочешь, чтобы я его бросил? Снова? Чтобы он пошел воровать?
— Я хочу, чтобы ты включил мозг! — я впервые в жизни повысила голос на отца. — Он тобой манипулирует! А ты предаешь нас с Антоном. Мы тебя любили. Мы за тобой ухаживали, когда у тебя был ковид. Где был Олег?
— Уходите, — отец встал, держась за сердце. — Квартира моя. Я её заработал на заводе. Имею право распоряжаться. Сделка в пятницу. У вас три дня на выезд.
Я уходила, глотая злые слезы. В спину мне летело: «Эгоисты! Только о тряпках да ремонтах думаете!»
Часть 5. На чемоданах
Три дня превратились в сюрреалистичный кошмар. Мы начали паковать вещи. Антон разбирал встроенные шкафы, с мясом выдирая полки, которые сам же и монтировал.
— Я им ни винтика не оставлю, — рычал он. — Кухню сниму. Сантехнику скручу. Пусть покупают голые стены.
Я плакала над каждой коробкой. Это было не просто прощание с вещами. Это было прощание с верой в справедливость. Я работала в реанимации, я видела всякое. Смерть, боль, кровь. Но там всё было честно: болезнь против врача. А здесь... Родная кровь оказалась ядом.
В четверг позвонил Олег. Впервые сам. Голос бодрый, наглый.
— Марин, привет. Слышал, вы там бузите? Давай без сцен. Бате вредно волноваться. Вы молодые, ипотеку возьмете, сейчас программы льготные есть. А мне ну край как надо.
— Чтоб ты сдох, Олег, — сказала я спокойно и повесила трубку. Меня трясло.
Часть 6. Сделка с совестью
Пятница. День сделки. Отец должен был встретиться с покупателем и нотариусом в МФЦ. Мы с Антоном сидели на кухне среди коробок, ожидая звонка: «Всё, продано, отдавайте ключи».
Час дня. Тишина. Два часа. Тишина.
В 14:40 зазвонил мой телефон. На экране высветилось «Папа». Я не хотела брать. Хотела дать ему довести предательство до конца. Но профессиональный рефлекс медсестры сработал быстрее обиды.
— Да?
— Марина... — голос был не отца. Чужой, женский, испуганный. — Вы дочь владельца телефона? Ему плохо. Мы скорую вызвали, но они едут долго. Он упал, посинел...
— Где вы?! — я уже вскакивала, хватая сумку с экстренной аптечкой, которая всегда при мне.
— В МФЦ на Ленина, в зале ожидания.
Мы с Антоном долетели за семь минут. Антон гнал, нарушая все правила. Я влетела в зал. Отец лежал на кафельном полу, вокруг толпились люди. Расстегнутый ворот рубашки, пепельное лицо, поверхностное дыхание.
— Разойдитесь! Я медик!
Инфаркт. Обширный. Я видела это сразу. Пульс нитевидный. Пока я делала непрямой массаж сердца, пока колола адреналин из своей укладки, пока орала на зевак, Антон держал отца за руку и что-то шептал.
Скорая приехала через вечность. Мы погрузили его. Я поехала в машине сопровождения, Антон следом на нашей.
О сделке никто не вспомнил. Покупатель, увидев «труп», просто сбежал.
Часть 7. Палата номер шесть
Трое суток в реанимации. Я дежурила у его постели, меняясь с коллегами. Я использовала все связи, доставала лучшие лекарства. Антон привозил бульоны, памперсы, помогал переворачивать грузного отца, когда его перевели в палату интенсивной терапии.
Олег появился на второй день. Не в больнице. В телефоне.
— Марин, ну че там? Батя жив? Сделка сорвалась, покупатель слился. Надо нового искать. Доверенность сможешь с него взять? Ну, пока он там в овощном состоянии?
— Ты... ты вообще понимаешь, что он умирает? — прошептала я в трубку, стоя в больничном коридоре.
— Да ладно, он крепкий. Слушай, мне срочно надо. Меня коллекторы прессуют. Реши вопрос. Ты ж там рядом.
Я записала этот разговор. Просто нажала кнопку записи. Не знаю зачем. Может, чтобы потом, на его похоронах, включить это вместо эпитафии.
Отец пришел в себя на четвертый день. Он был слаб, говорил с трудом. Я сидела рядом, держала его сухую руку.
— Олег... где? — первое, что он спросил.
— Олег занят, пап. У него дела.
— Позвони ему. Скажи, чтобы приехал.
Я набрала номер по громкой связи.
— Алло, пап? — голос Олега был раздраженным. — Ну ты даешь, старый. Подвел меня конкретно. Я тут договорился с людьми, а ты в больничку слег. Когда выпишут? Доверенность можешь подписать?
Валерий Петрович закрыл глаза. По его виску скатилась слеза.
— Сынок... мне плохо. Приедь. Я воды подать некому.
— Пап, не начинай. Там Маринка есть, она медсестра, ей положено горшки выносить. Мне некогда, я на стрелке. Короче, как оклемаешься — маякни. Деньги нужны вчера.
Гудки.
В палате повисла тишина, тяжелее той, что была тогда на кухне. Отец открыл глаза. В них больше не было той фанатичной уверенности. В них была руина.
Часть 8. Свет в конце
Прошел месяц.
Мы не продали квартиру. Сделка была отменена самим Валерием Петровичем еще в больнице, когда к нему пришел нотариус (которого вызвал Антон по просьбе отца).
Мы сидим на той же кухне. Антон, я и папа. Он сильно сдал, ходит с палочкой, но живет теперь с нами. На даче одному опасно, а здесь — я рядом, уколы, режим.
Олег исчез. Когда понял, что денег не будет, он просто испарился. Говорят, уехал в другой регион, скрываясь от долгов. Отец не стал платить за него. Это было самое трудное решение в его жизни — позволить сыну самому отвечать за свои ошибки.
— Антоша, подай соль, пожалуйста, — тихо просит отец.
Антон подает. Между ними всё еще есть напряжение, но нет войны. Есть перемирие, скрепленное бедой.
Вчера отец оформил дарственную. Не на меня. На внука. Которого еще нет, но который, как мы узнали неделю назад, уже есть в проекте. Я беременна.
— Чтобы ни у кого соблазна не было, — сказал отец, подписывая бумаги. — И чтобы у ребенка был дом. Настоящий.
Я смотрю на отца. Он пьет чай из чашки, которую подарил ему Антон. Он выглядит виноватым, но спокойным. Он потерял иллюзию, но обрел семью.
Мы заплатили высокую цену за этот урок. Несколько миллионов нервных клеток, микроинфаркт и потеря веры в кровное родство. Но мы сохранили главное. Стены могут рухнуть. Ремонт может устареть. Но люди, которые держат тебя за руку, когда тебе страшно — это единственный фундамент, на котором стоит строить жизнь.
— А обои в детской переклеим, — вдруг говорит Антон, перехватывая мой взгляд. — Желтые сделаем. Солнечные.
Отец улыбается. Впервые за долгое время искренне.
— Я помогу, — говорит он. — Клей держать еще могу.
И я понимаю: мы справимся. Свет в конце есть. И он светит из окна нашей кухни.