Как мы со Славкой выиграли байдарку
Конец апреля 1953 года
Валя Павлычев учится в восьмом классе, ему 17 лет.
Когда стал чуть взрослеть, пристрастился играть в карты. Было поветрие такое пацанское. В очко я не любил играть, а играл в буру на пластинки, на голубей, на деньги. С братом приладились. Когда за что-то берёшься, надо быть первым в этом деле, старались играть лучше всех, как когда-то в футболе хотелось быть чемпионами. В принципе, больше выигрывали, но случалось и проигрывали.
У нас со Славкой был один отличный голубь, и у нас просили, чтобы мы его продали. Просил парень, у которого была голубка. Однажды пришёл и говорит: «Дай мне этого голубка». Я говорю: «У тебя два голубя есть, давай сядем в карты. Я проигрываю – отдаю тебе, ты проигрываешь – отдаёшь мне двух». А Славке говорю: «Ты сядь за ним, смотри его карты и мне подсказывай». Мой ход, я – на Славку, тот глаза вниз опустит, рожу угрюмую скорчит – значит, у того козыри, будет бить. Я тогда ход даю какой-нибудь слабенький, шестёрку какую-нибудь бросаю. Тот вынужден побить. А когда я прикуп взял, смотрю свои карты, и потом у меня память была хорошая, я помнил, какие карты уже ушли. И прикидывал, что у меня на руках. Что у него может быть. Я почти выигрывал, и вдруг удача повернулась ко мне боком, а потом и вовсе задом встала. Беру карты – всё идёт какая-то мелкота. Парень отыгрывается и у меня выигрывает. Пришлось отдать голубя. Не отдать просто невозможно. И он, конечно, тоже шулерничал и, надо признать, делал это ловко, хотя я нет-нет да и ловил его на том, что в его руках то и дело вместо положенных трёх карт оказывалось четыре. Но проигрыш есть проигрыш, его пришлось признать.
В карты я тогда здорово играл. Играли часто на деньги. Бывали случаи в компании, когда кто-либо из друзей проигрывает и просит:
– Садись, за меня играй.
Я садился и всё отыгрывал, и везло мне неприлично часто, поэтому утвердилось мнение, что я прожжённый картёжник.
Помню, как мы со Славкой выиграли байдарку. Лодочка была из дерева, покрытого бельтингом – тяжёлой, плотной и прочной технической тканью, выпускавшейся на фабрике «Красный Перекоп», где Валентина Терешкова работала. Чтобы вода не просачивалась, ткань была промаслена и краской покрашена. Лодка была уже старенькая, были там и дырки. Владела ею уличная шпана – Карамышевы, их там было десять человек, и все непутёвые. Они решили её продать. А кто её купит? Откуда у пацанов деньги-то? Тогда мы им предложили сыграть в карты:
– Вы лодку поставите на кон, а мы голубя.
Они согласились: лодка им не нужна, а голубя продать легче.
Сели играть, и мы со Славкой выиграли, в картах они были профаны, а мы профи.
Была весна, только лёд сходить начал. Мы на лодке от души поплавали. Обычно всегда катались на льдинах. А тут все пацаны на льдинах, а мы гордо на лодке мимо них проплываем. Лодка дырявая, течёт – кругом фонтанчики бьют, хоть на льдину быстрее вылезай, а то утонешь. Но воду быстро-быстро вычерпывали, нельзя же было ударить в грязь лицом или носом об ил: на нас смотрели, нам завидовали.
Картина Репина «Не ждали»
Январь 1954 года
Валя Павлычев учится в девятом классе, ему 17 лет.
Таня была общительной и весёлой девушкой. Она постоянно организовывала вечера и посиделки. Не было ни одной песни, какой бы она не знала. Её песенные тетради были толстенными. При этом она не играла на музыкальных инструментах и не занималась музыкой. А я к тому времени уже перешёл от гармошки к баяну.
Зато Таня увлекалась лёгкой атлетикой. Она занимала первое место по бегу с барьерами и была мастером в метании копья. Я часто ходил на стадион, чтобы поддержать её на школьных соревнованиях. В это же время я сам играл в русский хоккей, а в свободное время — в футбол на правом фланге, в роли нападающего.
Как-то мы с Колей снова пришли к Тане послушать пластинки. А родителей Таниных мы ещё ни разу не видели. И вот сидим, слушаем песни, разговариваем о пластинках, всё как обычно, и вдруг в комнату входит мама Тани, Клавдия Ивановна. И я вижу, как глаза её медленно лезут на лоб: в квартире сидят два парня. Кавалеры. Картина Репина «Не ждали». Ах, Танина мама – удивительный человек! Простая, воспитанная, культурная женщина. Откуда у неё такая выдержка? Она растерялась, но быстро взяла себя в руки и предложила нам чаю. Что ж, раз приглашают к столу, невежливо отказываться. Однако и нам было неловко, поэтому быстренько попили и ушли.
Я стал чаще ходить к Тане один, без Кольки, и тут тёща забеспокоилась, чуть ли не запаниковала. Я сказал «тёща»? Нет, правильнее сказать, будущая тёща. Забеспокоилась и начала потихонечку у уличных подростков справки обо мне наводить – что я за фрукт такой. Ей с превеликим удовольствием сообщили: голубятник, картёжник и хулиган. Город же маленький, все всё знают.
Будущая тёща опечалилась, но на этом не успокоилась и пришла в школу, где я учился. Там её приятельница работала – Марья Михайловна, учительница математики. Поделилась с ней своими сомнениями, а та и говорит:
– Что ты, не беспокойся, нормальный паренёк, учится хорошо.
И Клавдия Ивановна успокоилась. Встречаться не запрещала, была довольна даже. В десятом классе Таню стала поругивать, ставя ей в пример меня:
– Валя-то медаль получит. Считай, почти поступил в институт, а ты всё гулянками занята, за уроками мало сидишь.
Тёща всегда была щедра на угощения. Её еда была простой, но вкусной. Я приходил вечером, и она к тому времени возвращалась. Быстренько ужин приготовит, и мы вместе садились за стол – невыразимо приятно было от ощущения её душевного тепла. Из всей Таниной родни она была единственным человеком, который мне нравился. Остальных я недолюбливал.
Родной брат Тани трижды женился, и от всех жён были дети. Это никак не укладывалось в наше понимание брака. Он был взрослым мужчиной, но не имел специальности. Работал художником-оформителем на заводе. Ну что это за специальность? Работа для алкоголика. Молодой, здоровый мужик в два метра роста – и художник-оформитель. Тьфу!
Клавдии Ивановне её родня завидовала и говорила не без презрения: «О! Она богатая!» А она, бедная, головы не поднимала, работала закройщицей в мастерской и шила целыми днями. Сестра к ней захаживала: «Я вот купила материалу. Сшей-ка!» Что значит «сшей-ка»? Когда? Семья сестры жила в трёхкомнатной квартире в доме для инженерно-технических работников рядом с белым фабричным корпусом. У них Клавдия Ивановна дочку оставляла: Таня маленькая была, девать её было некуда. Бывало, вечером тёща задерживалась, не успевала вовремя забрать ребёнка, а эти садятся за ужин и Таню никогда не приглашают. Мол, дома поешь. Ну как так можно? У меня это в голове не укладывается. У нас у всех, безусловно, дикое воспитание было, но такие-то вещи мы понимали.
Мы такими родились на свете
Декабрь 1954 года
Валя Павлычев учится в десятом классе, ему 18 лет. Тем временем 12 июня 1954 года Салават получил статус города.
А потом я уже стал постоянно к Тане ходить, нам было приятно общаться и проводить время вместе. Напомню, что в те годы мальчишки и девчонки учились в разных школах. В 10-м классе девочкам разрешалось приглашать парней на школьные праздники. Но я никогда не ходил на них, я этого не любил никогда, хотя сам участвовал в художественной самодеятельности. Вместе с друзьями – с Бронькой Шишкиным, Геркой Соколовым по прозвищу Кесо и Аликом Рябинкиным. Отгадайте, кем стал потом Соколов? Да, соколом, разумеется, лётчиком, и Алик – лётчиком. Но в школе Герка был не очень ярок, а вот Алька был отличный плясун. На мероприятиях я «Цыганочку» наяривал, а он зажигательно под неё плясал, и зрительный зал взрывался зажигательной бомбой. Бронька играл на аккордеоне, вместе песни всякие готовили, выступали квартетом на школьном вечере. Пели звонкими мальчишескими голосами:
Эх, Андрюша, жару поддавай-ка,
Басы звучней и громче нажимай!
Басы у Бронька вообще никуда не годились. Он мог хорошо играть правой рукой, а с левой почему-то не дружил. Но мы сообразили сделать так, что я веду всю партию, а он правой рукой всякие вставки делает.
Песню любили не только большие города, но и деревни и сёла, а потому было заведено так, чтобы участники художественной самодеятельности ездили с выступлениями по этим самым ближайшим деревням. Помню, поехали как-то зимой в санях с ребятами на концерт. Алик Рябинкин у нас организатором был. Радостные такие по морозцу едем, оживлённо беседуем и гогочем. А сзади нас кто-то неосторожный тоже на лошадях гнал и меня оглоблей задел. Получив ускорение, я полетел вперёд, согласуясь с базовыми законами физики, а баян выбрал собственную траекторию и оказался под санями. Мы остановились и с грустью оглядели испорченный инструмент: играть на нём было уже невозможно.
– Что делать? – печально взглянул на меня Алик. – Может, как-то сможешь сыграть?
«Поинтересовался бы, жив ли я», – подумалось.
Я был жив.
– Алик, ты не хочешь спросить, какое у меня настроение? А ты спроси, спроси. Может, я тебе отвечу.
– Какое у тебя настроение?
– Плохое, Алик.
Я сплюнул, подобрал то, что осталось от баяна, и побрёл домой.
А ребята поехали и всё же выступили. Потом весело рассказывали, как изловчились и стали разыгрывать сценки из разных спектаклей, на ходу придумывая собственные реплики-монологи. Я слушал их, представлял, как они куражились, хохотал и думал: «Ведь мы такими родились на свете, что не сдаемся нигде и никогда…»
И тогда вам обязательно повезёт
1955 год
Валентину Павлычеву 19 лет. Тем временем 12 февраля 1955 года основан космодром Байконур. 29 июля 1955 года американцы объявили о намерении запустить искусственный спутник. Но наши их опередят.
Школу я окончил с серебряной медалью, и меня брали в любой вуз без экзаменов, а другу моему Кольке Шишунову надо было их сдавать. Мы решили учиться вместе и стали ходить по институтам, выбирая, куда подать документы. Отец переживал за мой выбор:
– Поступай в сельскохозяйственный, – твердил он.
Его пожелание было понятным, он сам из крестьян, ему близка эта тема. Но в сельхозе нам с Колькой не понравилось, не произвёл он на нас впечатления: в коридорах выстроились рядами обычные снопы, на столах – макеты сельхозпроизводств. Пахло унылой обыденностью, а нам хотелось чего-нибудь яркого и живого. Конечно, человек должен крепко стоять на земле, но мы были молоды и стремились оторваться от неё, как голубки, устремляющиеся в небо и машущие человечеству весёлыми крыльями. Хотелось романтики!
– Пошли в медицинский, – предложил Колька. – Там интересней.
Медицинский институт произвёл на меня неизгладимое впечатление, которого мне хватило на всю оставшуюся жизнь, чтобы потом стараться как можно реже переступать пороги любых лечебных заведений и больше заниматься спортом. Нас завели в комнату с большими прозрачными сосудами, в которых плавали заспиртованные зародыши и различные человеческие органы. Резкий запах ударил в нос, и мы выбежали на улицу и сели на скамейку в тени молчаливых лип.
Когда мы отдышались, посмотрели друг на друга. Колька молча покачал головой, показывая, что ему это не подходит. Оставался педагогический институт, но ни меня, ни его карьера педагога не привлекала. Что же делать?
– Можно ещё в технологический попробовать, – предложил Колька.
Я сразу вспомнил Штурмовика и свою великую нелюбовь к черчению. Но, пока мы размышляли, ноги сами привели нас к институту. У стенда для абитуриентов стояла стайка шумных девчат, которые тоже решали, куда подать документы. Я прочитал список специальностей и вдруг заметил «технологию основного органического синтеза и синтетических каучуков». Это была моя любимая химия, такая понятная и увлекательная!
Я, не раздумывая, написал заявление. Колька пошёл за мной. Меня приняли без экзаменов, а он их сдавал. Конкурс тогда был семь человек на место, и он недобрал пару баллов. Его забрали в армию, где он приглянулся чекистам и был завербован в КГБ. Там ему сразу дали направление на учёбу, он успешно окончил её и связал свою жизнь с органами. Колька никогда не жалел об этом и считал, что ему повезло. Так сложилась его судьба.
Когда Таня сдавала вступительные экзамены в медицинский институт, я провожал её с кучей шпаргалок и сильно переживал. Она же, напротив, была абсолютно спокойна.
– Как себя чувствуешь? – спросил я.
– Как человек, проснувшийся в хорошем настроении! – улыбнулась она ярким солнышком.
– Угу, – пробурчал я. – Годится.
Абитуриентов разместили в большом зале с балконами. Меня надоумили подняться на один из них, чтобы наблюдать за экзаменом. Примерно через час желающим разрешили выйти в туалет. Это был удобный момент для передачи шпаргалок. Я увидел, как Таня встаёт и направляется к двери. Я быстро спустился с балкона, подбежал к ней и, волнуясь, спросил:
– Ну что?
Она ответила совершенно спокойно:
– Ничего не надо, повезло с вопросом, я уже дописываю ответ. Не нужно никаких шпаргалок. Очень строго на экзамене. Не дай бог, попадёшься с подсказками, прогонят.
Всё прошло успешно, Таня поступила, и мы с ней стали студентами. Потом, рассказывая об этой истории дочкам, я любил повторять: поступайте, как мама: всегда просыпайтесь в хорошем настроении, и тогда вам обязательно повезёт.
Самый лучший в мире брат
Июнь 1956 года
Валентину Павлычеву 20 лет. Он студент, человек взрослый. Скоро он окончит в вуз и окажется в первом ряду высококлассных специалистов, благодаря самоотверженному труду которых наша страна не только будет успешно противостоять американцам в космической гонке, но и опередит их на много лет в технологиях производства космического топлива.
Слава отнёс документы в педагогический институт, на физкультурный факультет, и его с ходу приняли, без всяких вопросов. И он потом учился лучше меня.
«С ходу» – это, конечно, сильно сказано. Был один нюансик, не очень приятный. На вступительных экзаменах надо было стометровку пробежать и плавание сдать. С бегом-то проблем не было. Я приходил с часами на стадион. Он бегал, а я засекал время, тренировал его целый месяц. А вот плавать-то Славка совсем не умел. С того самого дня, как в пруду чуть не утонул, воды побаивался. Что делать-то? Мы снова пошли к пруду. Я говорю: «Прыгай в воду и махай руками». Он послушался. Вначале просто бестолково барахтался, а потом почувствовал, что может держаться на воде и стал по-собачьи пруд поперёк переплывать туда и обратно. И плавать научился за два дня. В первый день – освоил, как в воду заходить и двигать руками. А во второй день, благодаря своей силе, уже переплыл пруд. У него было огромное желание учиться в институте, и вот результат. Впоследствии он стал отличным пловцом.
Помнится, Волгу переплывать запрещалось. Это было опасно, ведь по реке ходили корабли. Однажды я этот запрет нарушил и на другой берег легко перебрался. На той стороне обычно никого не бывает. Просто выйдешь на берег и помашешь оттуда тем, кто за тобой наблюдает. Со стороны Ярославля берег крутой, а здесь пологий и песчаный. Поэтому на песок выходишь, гордо поднимаешь руку и машешь друзьям, мол, победа, смотрите, какой я молодец.
А когда обратно поплыл – вдруг появились два корабля. Я почти на середине реки, а их скорость выше моей, разумеется. Слышу гудки. А куда мне деваться? Нет смысла плыть ни вперёд, ни назад. Представляю, как капитаны матюгались на мостиках. Если бы меня выловили, такого бы тумака дали, на всю жизнь бы запомнил. И вот я беспомощно болтаюсь на воде, как поплавок – то вверх, то вниз. Думаю, если я сейчас буду куда-то двигаться, станет только хуже. Остаюсь на месте и держусь на воде. Нервничаю, конечно. Меня один корабль обходит, потом второй. А винты корабельные, когда они гребут, к себе затягивают. Вот где страшно. Много силы понадобилось, чтобы не оказаться под днищем судна, но жить хотелось, и как-то справился. Когда корабли удалились, я, перепуганный и обессиленный, едва добрался до берега.
Кто из нашей компании был тогда, я уже не помню. Никто за меня не испугался, даже не понял, что произошло. Только когда стал чуть приходить в себя, говорю Славке, что чудом избежал смерти, а самого всё ещё мандраж бьёт. Славка слушал, таращил на меня глаза и молча качал головой. Потом сказал:
– Валя, впредь я запрещаю тебе переплывать Волгу!
Так и сказал – «впредь». Я смотрю на него с изумлением: как это младший брат может запрещать что-либо старшему? Так удивился, что дрожать перестал. Говорю:
– А что если переплыву?
– Не посмотрю, что брат, побью, – отвечает.
Я оглядел его атлетическую фигурку и подумал: «Всё-таки у меня лучший в мире братишка. Такой точно побьёт!»