На западе России, в излучине реки Сейм, есть место, где время ведет себя странно. Оно не течет — оно лежит слоями. Здесь, у деревни Авдеево, в сорока километрах от Курска, правый берег реки Рогозны (притока Сейма) сложен из суглинков, песков и глин, которым больше двадцати тысяч лет. Если спуститься к воде, можно увидеть, как обрываются пласты: современная дернина, бурый суглинок, зеленовато-серая супесь, а под ней — слоистые пески старичной фации. В одном из этих древних горизонтов, на глубине от десяти сантиметров до семидесяти пяти сантиметров, залегает то, что археологи называют культурным слоем.
Внизу, в излучине, у самой воды, вы видите не пашню и не осыпь, а дом. Огромный, длиной в полсотни шагов, он похож на пологий холм, обтянутый дымлеными шкурами. Это жилище рода — не временный навес, а обустроенное годами обиталище, где каждый знает свое место.
Хозяйство этого дома держится на кости. Не на камне — камень здесь редок и приходит издалека, — а на бивнях, ребрах и лопатках мамонта. Семь десятков тяжелых костей вкопаны в землю по большому овалу: они служат опорами для жердей, на которые натянуты сшитые шкуры. Внутри овала — семь полуземлянок, углубленных в суглинок, в них спят и укрываются от стужи. Между жилыми ямами — восемь ям-хранилищ поменьше, где держат запасы: вяленое мясо, жир в пузырях, куски кремня, готовые орудия. В центре, вдоль длинной оси дома, тянется линия очагов — их свет и дым прогревают общее пространство.
Тундростепь вокруг суха и холодна, но кормит щедро. Мужчины уходят далеко в равнину — кто с копьем, кто с луком. Луки здесь уже знают: маленькие каменные наконечники с выемкой бьют издалека. Охотятся не только на мамонтов и шерстистых носорогов, но и на северного оленя, дикую лошадь, сайгака, овцебыка. Возвращаются с тушами, которые свежуют сразу у воды, чтобы не нести лишнего. Шкуры снимают целиком, особенно с песца и волка: их мех, пушистый и плотный, идет на одежду, капюшоны, обувь. В доме женщины скребками из кремня очищают шкуры, кроят и сшивают нитями из сухожилий с помощью тонких костяных игл. Здесь же шьют головные обручи из костяных пластин — их носят на лбу, завязывая ремешком на затылке.
Мастера по камню сидят отдельно, у одного из боковых очагов. Кремень для них — ценность, которую приносят за сто, а то и больше дней пути, из мест, где лежат выходы хорошего серого камня. Пластины снимают с нуклеусов ловкими точными ударами, делая ножи с чешуйчатой подтеской, резцы, скребки. Женщины и подростки собирают отщепы, делают проколки. Всего в обиходе постоянно находятся десятки тысяч предметов: ножи меняют, когда тупятся, резцы переоформляют, наконечники часто ломаются и требуют замены.
Есть и другая мастерская — косторезная. Из бивня мамонта, оленьего рога, трубчатых костей птиц выделывают шилья, лощила, землекопалки, тесла для работы по дереву. Делают полые футляры для игл — игольники. Один старый мастер вырезает флейту из лебединой кости: длинная трубка с отверстиями, пока еще немножко щеплявая по звуку, но уже поющая на два тона. По вечерам у очага она звучит тихо, смешиваясь с треском огня.
Но гордость рода — не только орудия и оружие. В особых ямах, завернутые в мягкую замшу, хранятся фигурки женщин из бивня. Их вырезают долго, воспроизводя один и тот же образ — полные бедра, большой живот, склоненная голова, руки сложены на груди. Лица не трогают — кроме одной статуэтки, у которой мастер тщательно вырезал глаза, щеки, нос, даже прическу с челкой и волосами, убранными назад. Она не символ, она — кто-то из общины, может, прародительница, может, ушедшая сестра. Такие фигурки не носят с собой: их держат в укромных местах и достают в дни, когда решается судьба рода — перед дальней дорогой, перед большим сезоном охоты, когда нужно просить у земли и зверя плодородия.
Украшения тоже живут своей экономикой, которой не нужны монеты. Зубы песца, волка, бурого медведя просверливают у корня, нанизывают на сухожильную нить. Носят их на шее или пришивают к одежде рядами — как обереги и как знак достатка. Одно ожерелье особенное: среди звериных клыков сияет капля солнечного меда — янтарная бусина с далеких балтийских берегов. Она проделала путь в тысячу километров на северо-запад, меняя руки охотников, переходя из рода в род. Никто здесь не торгует в нашем понимании, но вещи движутся вдоль рек и водоразделов: кремень с юга, янтарь с запада, меха с востока. Люди общины знают, что где-то есть другие, говорившие на схожем языке предков, и время от времени при встрече обмениваются дарами.
Пространство между двумя такими большими домами — открытая площадка — не пустует. Там, защищенная от ветра, кипит дневная работа: чистят шкуры, дробят кость для жира, ребятишки учатся отжимать пластинки кремня. Возможно, там же проводят обряды, недоступные взгляду чужака. И нет во всем поселении ни одной могилы, ни единого захоронения. Умерших уносят далеко в степь, к особому месту, оставляя их иной мир не потревоженным.
Ритм жизни на стоянке не непрерывен. Бывает, что род уходит на поколение, дом ветшает, шкуры расползаются, очаги заносит пылью и мерзлотой. Потом новые люди, потомки или союзники, возвращаются, восстанавливают овал из костей, углубляют ямы и снова зажигают огонь. Так пульсирует хозяйство на излучине Рогозны две-три тысячи лет: охота, выделка, обмен, резьба и песня лебединой флейты над замерзшей рекой. И каждый предмет в этом доме — будь то кусок балтийского янтаря или наконечник стрелы, опередивший свое время на тысячи лет, — есть результат тысяч умений, накопленных долгой жизнью в бескрайней тундростепи.
Обнаружил его не профессиональный археолог, а краевед Владимир Самсонов, которого вызвали местные колхозники. Бригадир Иван Авдеев (чьим именем позже назвали деревню) весной того года заметил, что берег реки подмыло и обвалилось. В осыпи лежали странные предметы: сначала подумали на ствол дерева, но оказалось — бивень мамонта. Рядом — лопатки, ребра, зубы, осколки кремня, некоторые со следами обработки. Самсонов выкопал все, что мог, упаковал хрупкие кости (они рассыпались от собственной тяжести) и отправил в Курский краеведческий музей. Началась война, и стоянка была забыта на пять лет.
Когда в 1946 году в эти места приехал московский археолог Михаил Воеводский, он применил новаторскую методику: вскрывал не отдельные ямы, а большие площади, чтобы увидеть планировку. И он увидел овал длиной сорок пять метров и шириной двадцать — площадь около восьмисот квадратных метров. По периметру этого овала располагались семь углублений — полуземлянки площадью от четырех до восьми квадратных метров каждая. Между ними — восемь ям меньшего размера, явно служивших хранилищами. В центре могла быть линия очагов, но мерзлотные процессы и последующие размывы почти уничтожили их следы. Зато по всей площадке были вкопаны семьдесят крупных костей мамонта — лопатки, ребра, трубчатые кости. Они служили опорами для деревянных жердей, на которые натягивали шкуры. Жилище было не временным укрытием, а долговременной конструкцией, напоминавшей чумы северных народов или вигвамы.
Климат тогда отличался от сегодняшнего. Шло относительное потепление внутри ледниковой эпохи — гмелинский интерстадиал. Ледник отступил далеко на север, на территории Курской области лежала тундростепь: сухо, холодно, но достаточно травы для огромных стад. Вокруг простиралась открытая равнина, где паслись мамонты, шерстистые носороги, северные олени, дикие лошади, овцебыки, сайгаки. Рядом с ними — хищники: бурые медведи, пещерные львы, волки, росомахи, песцы, лисицы. Все эти виды представлены в костных остатках стоянки. Причем кости песца и волка лежали в анатомическом порядке — значит, туши разделывали не на мясо, а снимали шкуру целиком, ради меха для одежды.
В 1949 году раскопки продолжил Анатолий Рогачев, а затем, после долгого перерыва, в 1972 году к Авдеево вернулись Марианна Гвоздовер и Геннадий Григорьев. Они открыли второй жилой комплекс — «Авдеево-В», расположенный в тридцати метрах к юго-востоку от первого. Между двумя комплексами оказалось пространство, тоже насыщенное культурными остатками, но с иной стратиграфией и другим набором орудий. В 2018 году экспедиция под руководством Станислава Медведева (НИИ и Музей антропологии МГУ) заложила три шурфа общей площадью девять квадратных метров, чтобы уточнить южную границу памятника. Один шурф на периферии дал уголь, обломки костей и несколько кремней. Два других, за пределами, оказались стерильными. Граница установлена, но само «межобъектное пространство» остается загадкой: возможно, это была зона мастерских или место ритуалов, отличное по функциям от жилых комплексов.
Теперь о том, что нашли внутри. Каменный инвентарь Авдеева насчитывает более двадцати четырех тысяч предметов. Сырье — кремень высокого качества — не местное. Его приносили за сто и более километров, вероятно, из бассейна Оскола или с территории современной Украины. Основная форма заготовки — пластина, снятая с призматических или торцевых нуклеусов. Среди орудий доминируют так называемые ножи костенковского типа (861 экземпляр) — изделия с характерной чешуйчатой подтеской с брюшка. Вторые по численности — резцы (622 экземпляра): боковые, двугранные, на сломе заготовки, полиэдрические. Скребков всего пятьдесят четыре, в основном концевые на пластинах. Есть и культовые для этой культуры наконечники с боковой выемкой — сто семьдесят четыре штуки, длиной от пяти до двенадцати сантиметров. Некоторые миниатюрные формы могли служить наконечниками стрел — лук в этой части Европы тогда уже знали, что подтверждают находки на соседних стоянках группы Быки (о них ниже).
Но подлинную славу Авдееву принесла обработанная кость. Из бивня мамонта, рога северного оленя и трубчатых костей птиц здесь вырезали иглы, шилья, лощила, тесла, землекопалки. Делали игольники — полые кости для хранения мелких предметов. Из лебединой кости изготовили тридцатисантиметровую флейту (точнее, ее обломок) — один из древнейших музыкальных инструментов на Русской равнине. Находили и головные обручи из тонких костяных пластин. Один сохранился целиком, длиной девятнадцать сантиметров, с отверстиями на закругленных концах для ремешка, который удерживал обруч на голове. Орнамент на этих вещах сложен: ряды коротких поперечных черточек, косые крестики, клетка, острые углы, образующие «елочку», или зубцы, идущие вдоль всего края поделки.
Украшения делали из зубов песца, волка, бурого медведя. На корне зуба прорезали продолговатое отверстие или делали глубокий поперечный надпил, чтобы привязать к нити. Зубы либо пришивали к одежде, либо носили на шее в качестве ожерелий-амулетов. Одно ожерелье состояло из зубов песца с янтарной бусиной в центре. Янтарь — материал балтийский. Значит, люди Авдеева поддерживали связи на расстоянии не менее тысячи километров. Обменивали ли они мех, кремень, готовые изделия? Следов торговли как института нет, но движение вещей прослеживается.
И наконец, самое известное. В Авдеево нашли несколько женских статуэток из бивня мамонта — «палеолитических Венер». Большинство из них сделаны по единому канону, распространенному от Франции до Сибири: обнаженная женщина со слегка склоненной к груди головой, непропорционально тонкими руками, сложенными на животе, полными бедрами, ягодицами и большим животом. Лица обычно не проработаны — это гладкая поверхность. Но в 1977 году в «Авдеево-В» нашли статуэтку, которая нарушила все правила. У нее было лицо. Мастер тщательно вырезал глаза, щеки, нос, уши. Он изобразил прическу: небольшая челка спереди, уши открыты, волосы забраны назад и опущены на шею. Это не обобщенный символ плодородия. Это конкретный человек. Возможно, реальная женщина из общины. Возможно, портрет. Подобной детализации лиц на палеолитических статуэтках Русской равнины больше нет нигде.
Функция этих фигурок остается предметом дискуссий. Их не использовали в быту — нет следов износа. Их находят в специальных ямах или у очагов. Большинство исследователей сходятся на том, что «Венеры» играли роль в ритуалах — возможно, связанных с плодородием, возможно, с инициациями или родовыми культами. Вместе с ними нашли зооморфные фигурки: изображение мамонта из губчатого вещества кости, фигурку копытного животного.
Культурная принадлежность Авдеева давно установлена. Это восточная ветвь граветтской культуры, которую в отечественной археологии называют костёнковско-авдеевской — по двум ключевым памятникам: стоянкам у села Костёнки под Воронежем и у деревни Авдеево под Курском. Носители этой культуры пришли на Русскую равнину из Центральной Европы. Около двадцати восьми тысяч лет назад в Центральной Европе (территория современных Австрии и Чехии) сформировались группы охотников на мамонтов, которые постепенно двигались на восток вслед за стадами. Они перешли Вислу, Днестр, Днепр, Десну и около двадцати трех тысяч лет назад вышли на берега Сейма и Рогозны. Авдеевская стоянка — один из самых восточных форпостов этой миграции.
Помимо Авдеева, в Курской области известно еще несколько палеолитических памятников. Стоянка Пены (Курчатовский район) исследована в 1975 году, там нашли очаг, огражденный лопаткой лошади и трубчатыми костями, а также три сланцевые плитки-ретушеры, одна с отверстием для подвешивания. Группа стоянок Быки (Курчатовский район) — это сезонные охотничьи лагеря возрастом около восемнадцати-шестнадцати тысяч лет. Там в 1990-х годах обнаружили землянку диаметром пять метров, с двумя входами (летним и зимним тоннелем), перекрытую костями мамонта и черепом тура. Но самое важное открытие на Быках — каменные треугольные микролиты. Микроскопический анализ показал на них метательный износ. Это наконечники стрел. И они древнее аналогичных находок в Западной Европе на шесть тысяч лет. Самые древние лучники Европы жили на берегах Сейма.
Но вернемся к Авдееву. Несмотря на обилие находок, одна категория артефактов отсутствует полностью — человеческие кости. На стоянке не найдено ни одного захоронения, ни одного фрагмента скелета обитателей. Это странно для столь долговременного поселения. Возможно, умерших уносили в другое место. Возможно, погребальный обряд не оставлял следов. Вопрос остается открытым.
Радиоуглеродное датирование дает для основного культурного слоя интервал от двадцати трех до двадцати тысяч лет назад. При этом стоянка была обитаема не непрерывно, а с перерывами — одни комплексы возникали раньше, другие позже. Разрыв между периодами заселения мог достигать тысячи лет.
Основная коллекция Авдеевской стоянки хранится в запасниках Государственного исторического музея в Москве, в Музее антропологии МГУ и в Курском областном краеведческом музее. Увидеть ее может любой посетитель — но только в витринах. В интернете нет качественных фотографий большинства предметов. Оцифровка коллекции практически не ведется. Съемка одного экспоната в курском музее стоит до пяти тысяч рублей, что делает популяризацию наследия через блоги и СМИ экономически невозможной. Артефакты, пролежавшие в земле двадцать три тысячи лет, сегодня заперты в цифровой темнице.
Авдеевская стоянка — это не просто скопление костей и кремней. Это окно в мир, который исчез. Мир, где люди умели строить сложные дома из костей мамонта, где резчики по бивню создавали первые портреты, где музыка звучала на флейтах из лебединой кости, где янтарь с Балтики попадал в ожерелья охотников на берегах Сейма. Этот мир был найден за четыре дня до начала самой разрушительной войны XX века. И сегодня он снова нуждается в защите — не от армий, а от забвения и недоступности. Достаточно ли мы сделали, чтобы его сохранить? Ответ на этот вопрос зависит не только от археологов.