Представьте себе место, где время спрессовало в один слой языческие курганы, следы княжеской дружины, чудотворную икону и траншеи современной войны. Это не вымысел. Это Горналь — археологический комплекс на высоком правом берегу реки Псёл в Суджанском районе Курской области, всего в нескольких километрах от границы с Украиной. Место, которое одни называют столицей исчезнувшего народа северян, другие — протогородом, не успевшим стать настоящим городом, а третьи — сакральным ландшафтом, где языческие капища, православные монастыри и новейшие фортификации наслаиваются друг на друга, как строки древнего палимпсеста.
Ландшафт как основа истории
География Горнали — это не просто фон, а активный участник всех событий, разворачивавшихся здесь на протяжении последних двух тысяч лет. Правый коренной берег Псла вздымается над водой на тридцать пять—сорок метров, образуя естественную крепость, которую человек лишь достраивал рвами и валами. В основании этого обрыва залегают мощные толщи писчего мела — те самые белые скалы, которые дали название расположенному здесь Белогорскому монастырю и которые служат геологическим фундаментом уникальной экосистемы. Левый берег, напротив, пологий, занятый пойменными лугами, заболоченными понижениями и широколиственными лесами из дуба, ясеня, осины и клёна. Именно эта мозаичность ландшафта — крутые меловые склоны, остепнённые опушки, пойменные дубравы, старичные озёра — создала здесь необычайное разнообразие местообитаний, превративших урочище в точку концентрации редких видов растений и животных.
Открытие подземного города
Археологическая летопись Горнали начинается почти двести лет назад. В 1828–1830 годах сюда приезжает Алексей Иванович Дмитрюков — преподаватель и смотритель училищ Суджанского, Щигровского и Рыльского уездов, человек энциклопедических интересов: археолог, этнограф, натуралист, автор сочинений «О селе Горналь», «О курганах и могильных насыпях в Суджанском уезде» и «Очерк демонологии малороссиян». Именно он первым зафиксировал наличие здесь городищ и огромного курганного некрополя, который в те годы насчитывал, по его оценкам, около двух тысяч насыпей. Дмитрюков не просто описывал видимые на поверхности валы и рвы — он заложил первые раскопы, извлёк из земли первые находки и попытался соотнести их с известными ему древнерусскими летописями. Его работы, пусть и несовершенные с точки зрения современной методики, заложили фундамент всего последующего изучения памятника.
В 1870-е годы эстафету подхватил Дмитрий Яковлевич Самоквасов — один из основоположников научной археологии в России. Он раскопал несколько десятков курганов между сёлами Рождественским и Горналью, извлёк погребения с богатым инвентарём и передал антропологический материал для изучения. Анатом Анатолий Богданов, обследовавший двадцать три черепа из этих раскопок, пришёл к выводу, имеющему принципиальное значение для понимания этнической истории региона: все они принадлежали длинноголовым европеоидам с узкими лицами и тонкими носами, образуя «чрезвычайно редко встречающуюся однородную серию». Это был антропологический тип, характерный для носителей так называемой средиземноморской расы, и он резко отличался от более широколицего и круглоголового населения, которое появится здесь позднее. Средний рост мужчин составлял около ста шестидесяти семи сантиметров, женщин — ста пятидесяти семи, а продолжительность жизни была трагически короткой: тридцать девять лет для мужчин и всего тридцать три с половиной года для женщин, причём высокая смертность в молодом возрасте у женщин была связана с частыми родами при полном отсутствии какой-либо медицинской помощи.
Следующий этап исследований связан с именем Андрея Васильевича Кузы, который в 1971–1973 годах провёл масштабные раскопки на Большом Горнальском городище. Именно эти работы превратили Горналь в эталонный памятник роменской археологической культуры — той самой, которую наука отождествляет с летописным племенем северян. Куза вскрыл значительную часть площадки городища, выявил сложную стратиграфию, проследил несколько этапов перестройки укреплений, обнаружил двадцать два жилища и множество хозяйственных сооружений. Его монография «Большое городище у д. Горналь», опубликованная в 1981 году в сборнике «Древнерусские города», до сих пор остаётся основополагающим трудом по этому памятнику. Именно Куза впервые чётко сформулировал тезис о том, что Горналь был не рядовым сельским поселением, а племенным центром, развившимся до раннегородского уровня, и что его гибель в 70-х годах X века стала прямым следствием включения земель северян в состав Древнерусского государства.
В 2012–2013 годах исследования возобновились под руководством Владимира Васильевича и Ольги Николаевны Енуковых из Курского государственного университета. Это был совместный российско-украинский проект, реализованный в рамках программы Еврорегиона «Ярославна». Енуковым удалось сделать то, чего не успел Куза: детально исследовать селище, примыкающее к городищу, и увязать свои раскопы с раскопами 1970-х годов, что позволило получить непрерывную стратиграфическую колонку. Результаты этих работ, опубликованные сначала в киевском сборнике памяти Кузы, а затем переизданные в курском сборнике «Суджа и суджане в отечественной и зарубежной истории и культуре», существенно уточнили наши представления о хронологии, социальной структуре и материальной культуре горнальского протогорода.
Анатомия протогорода
Что же представлял собой Горналь в пору своего расцвета? Археологический комплекс включает два городища — Большое и Малое, расположенные на соседних мысах правого берега Псла, а также обширное селище площадью около трёх гектаров, примыкающее к Большому городищу с севера, и ещё двенадцать более мелких селищ-хуторов, разбросанных по окрестностям. Центральным ядром, несомненно, было Большое городище — укреплённая площадка неправильной треугольной формы площадью около трёх с половиной гектаров, с напольной стороны защищённая рвом и мощным валом с деревянными конструкциями.
Первое укреплённое поселение возникло на этом месте в конце VIII века. Строители подрезали склоны мыса, сделав их ещё более крутыми, отсекли площадку от плато рвом шириной два с половиной метра и глубиной около полутора метров и насыпали по его внутреннему краю невысокий вал. Чтобы насыпь не оплывала, вдоль и поперёк её оси уложили брёвна. Внутри, вдоль вала, прижимаясь к нему вплотную, расположились жилища. Центральная часть площадки оставалась свободной — возможно, она использовалась для собраний, ритуалов или загона скота в случае опасности. Жилища представляли собой полуземлянки прямоугольной формы площадью от двенадцати до двадцати квадратных метров, углублённые в грунт на полметра—метр. Стены котлованов облицовывались досками, которые прижимались к земле вертикальными столбами, вкопанными по углам и вдоль стен. Пол утрамбовывался, иногда промазывался глиной или застилался досками. Над котлованом возводилась двускатная крыша из жердей, хвороста и соломы, обмазанная глиной. В одном из углов оставляли материковый останец, в котором вырезали печь — примитивное, но эффективное отопительное сооружение, служившее одновременно для приготовления пищи.
В конце IX или самом начале X века городище погибает в огне пожара. Причины его не вполне ясны — возможно, это был набег кочевников или результат внутреннего конфликта. Но поселение не было оставлено. Выжившие обитатели отстраивают его заново, причём укрепления становятся значительно мощнее. Ров засыпается, высота вала увеличивается, а перед ним возводится наклонный частокол из расколотых пополам дубовых брёвен диаметром до тридцати сантиметров. Брёвна вкапываются на расстоянии двадцати сантиметров друг от друга, а промежутки между ними забиваются мелом и глиной. Плоская сторона брёвен обращена внутрь, выпуклая — наружу, а весь частокол слегка наклонён в сторону площадки. Это хитроумное инженерное решение, недавно реконструированное Владимиром Енуковым на материалах Ратского городища, позволяло ликвидировать «мёртвую зону» у подножия стены и одновременно защищало защитников от стрел, пущенных навесом. Позднее, вероятно в середине X века, укрепления вновь перестраиваются: вал подсыпается до высоты четырёх метров, его склоны сплошь облицовываются дубовыми плахами, а перед ним снова возводится частокол.
Планировка поселения на этом этапе меняется. Жилища уже не лепятся к валу, а располагаются на некотором удалении от него, оставляя место для прохода. В центре площадки, которая прежде пустовала, около 950 года возводится необычно крупное для роменской культуры сооружение — двухкамерная постройка с отдельным хранилищем, которую археологи интерпретируют как резиденцию местного правителя. Именно здесь, внутри этой постройки и рядом с ней, найдены наиболее престижные вещи: серебряные семилучевые височные кольца, браслеты, восточные монеты-дирхемы и местные подражания им. Концентрация предметов вооружения — боевых топоров, бронебойных наконечников стрел, наконечников копий, кистеней — на городище в разы превышает аналогичные показатели для рядовых сельских поселений роменской культуры. Всё это указывает на присутствие профессиональной военной элиты — княжеской дружины, которая защищала торговые караваны, контролировала окрестное население и обеспечивала власть местного вождя.
В 2013 году Енуковы раскопали на примыкающем к городищу селище жилище, которое по своим размерам — пять с половиной на пять метров — не уступало «княжескому» дому на городище. Внутри этого углублённого в землю котлована сохранились следы сложной деревянной конструкции, позволившие реконструировать двухэтажный срубный дом с печью, входным тамбуром, оконным проёмом и, возможно, внутренней лестницей на второй этаж. Печь, судя по следам ремонтов, перекладывалась несколько раз, а её топка имела высоту не менее полуметра — об этом свидетельствует найденный в ней развал огромного лепного горшка объёмом пятнадцать литров, который явно использовался как кухонный, а не как тара для зерна. Среди находок в этом жилище — ланцетовидный бронебойный наконечник стрелы, ременная бляшка, пряжка от конской упряжи, астрагалы. Всё это, вместе с пятью предметами ременной гарнитуры, найденными поблизости, позволило авторам раскопок уверенно связать обитателей дома с горнальской дружиной. По сути, перед нами — жилище профессионального воина, служившего местному князю и жившего в доме, который по меркам своего времени был настоящим дворцом.
Экономика на перекрёстке миров
Горналь стоял на одной из ветвей великого торгового пути «из варяг в греки и арабы» — точнее, на его восточном ответвлении, связывавшем Киевское Поднепровье с Хазарским каганатом и Волжской Булгарией, а через них — с Арабским халифатом и Средней Азией. Через Курское Посеймье шёл мощный поток серебряных дирхемов, которые служили в Восточной Европе IX–X веков основной валютой. В культурном слое Горнали и на окружающих селищах найдены десятки таких монет — как целых, так и резаных на части для мелких расчётов. Наиболее поздние из них чеканены в 914–932 годах в Самарканде, Балхе и других центрах государства Саманидов. Но местные мастера не просто использовали привозную монету — они чеканили собственные подражания дирхемам, создавая гибридную экономику на стыке культур.
С востока через Горналь на Русь поступали не только монеты, но и престижные товары: стеклянные бусы византийского и ближневосточного производства, сердоликовые вставки для перстней, шёлковые ткани, изделия из цветных металлов. В обратном направлении шли продукты лесных промыслов — пушнина, мёд, воск, а также зерно и, вероятно, рабы. С запада, из Среднего Поднепровья, поступали ремесленные изделия: круговая керамика, трёхслойные «самозатачивающиеся» ножи, костяные гребни, шиферные пряслица, изготовленные из овручского розового шифера на Волыни. Эти маленькие каменные колёсики для веретён — археологический маркер древнерусского времени, и в Горнале их найдено множество, в том числе в контекстах, датируемых серединой — второй половиной X века.
Собственное ремесленное производство Горнали также было развито. Археологи обнаружили следы меднолитейного дела — обломки льячек (глиняных ложек для разлива расплавленного металла), капли меди и бронзы, фрагменты тиглей. Местные кузнецы ковали оружие и орудия труда. Ювелиры изготавливали украшения, в том числе семилучевые височные кольца — этнический маркер северян, который женщины носили у висков, прикрепляя к головному убору или вплетая в волосы. Гончары лепили от руки горшки, миски и сковороды, украшая их характерным верёвочным орнаментом, и лишь в X веке на смену лепной посуде начинает приходить круговая, изготовленная на гончарном круге.
Особое место среди находок занимают писала — железные стержни с лопаточкой на одном конце и заострённым противоположным концом, служившие для письма на восковых табличках-церах. Одно такое писало, декорированное бронзовой проволокой, было найдено Енуковыми на селище в слое древнерусского времени. Но ещё более поразительны находки, указывающие на существование докириллической письменности. На шиферном пряслице из жилища дружинника процарапаны две строки руноподобных знаков, которые специалисты интерпретируют как счётную запись. На куске глиняной обмазки, заполнявшей стык брёвен на городище, обнаружено граффито, состоящее из знаков, аналогичных счётным меткам на обрезках дирхемов. Эти «черты и резы», о которых упоминает черноризец Храбр в своём сказании «О письменах», были, по-видимому, вполне функциональной системой фиксации информации, использовавшейся северянами за столетие до официального крещения Руси и распространения кириллицы.
Под властью кагана
Чтобы понять судьбу Горнали, необходимо выйти за пределы небольшой крепости на Псле и охватить взглядом весь мир Восточной Европы IX–X веков. Северяне, вятичи и радимичи — восточнославянские племена, носители роменской археологической культуры — в течение длительного времени находились в зависимости от Хазарского каганата. Согласно «Повести временных лет», хазары брали с них дань «по белей веверице от дыма», то есть по шкурке белки с каждого домохозяйства. Арабский географ Ибн Русте, писавший во второй трети IX века, оставил уникальное описание «Страны славян», которое большинство исследователей отождествляют именно с Северской землёй. Он сообщает, что славяне живут в лесистой равнине, не имеют виноградников и пашен (очевидное преувеличение, вызванное сравнением с земледельческими цивилизациями Востока), разводят свиней и овец, поклоняются огню, сжигают умерших и помещают прах в урны на холмах. Их правитель, которого Ибн Русте называет «свиет-малик» (искажённое славянское «свет-малик», то есть «святой царь» или «светлый князь»), живёт в городе Джерваб, ездит на лошадях и пьёт кобылье молоко — обычай, явно заимствованный у степняков. Это уникальное свидетельство показывает, что северянское общество IX века было уже достаточно сложным, стратифицированным и имело свою политическую иерархию, во главе которой стоял правитель, чей образ жизни сочетал славянские и кочевнические черты.
Хазарское владычество обеспечивало относительную стабильность на южных границах славянского мира. Каганат, контролировавший степи от Нижнего Дона до Каспия, сдерживал натиск кочевых орд, рвавшихся из-за Волги. В обмен на дань северяне получали доступ к трансконтинентальной торговле и защиту от набегов. Археологическим отражением хазарского присутствия в регионе являются находки предметов салтово-маяцкой культуры — той самой, которую создало алано-болгарское население каганата. На городище Гора Ивана Рыльского в соседнем Рыльске было обнаружено разрушенное погребение хазарского воина с конём и собакой, сопровождавшееся характерным оружием и конской сбруей. Вполне вероятно, что небольшие хазарские гарнизоны стояли и в других ключевых пунктах Посемья, включая Горналь.
Однако в середине X века ситуация резко меняется. В 965 году киевский князь Святослав Игоревич наносит сокрушительный удар по Хазарскому каганату, берёт его столицу Итиль, захватывает крепость Саркел на Дону и разбивает союзных хазарам алан и касогов. Каганат, и без того ослабленный внутренними распрями, фактически прекращает существование. Это событие имело катастрофические последствия для всего славянского юго-востока. Исчезновение мощного соседа, сдерживавшего кочевников, открыло дорогу в степи новым ордам — печенегам, которые немедленно устремились на запад и уже в 968 году осаждали Киев. Горналь, стоявший на границе леса и степи, на острие печенежских вторжений, оказался в положении передовой крепости, для защиты которой у северян уже не хватало ни сил, ни ресурсов.
Смерть протогорода
Археологическая летопись финала Горнали драматична и точна. В слоях, соответствующих третьей четверти X века, фиксируются следы мощного пожара. Жилища гибнут в огне, после чего часть из них уже не восстанавливается. Укрепления в последний раз подновляются, но жизнь на городище быстро затухает. Енуковы, анализируя монетные находки и керамический материал, уточнили датировку финала: не просто 970-е годы, а конец этого десятилетия или самое начало 980-х. Окончательный удар по независимости Северской земли нанёс князь Владимир Святославич, который после победы в междоусобной войне над братом Ярополком последовательно покоряет вятичей (981–982), радимичей (984) и, очевидно, завершает «окняжение» северянских земель. Летописи не сообщают о походе Владимира непосредственно на Горналь — вероятно, к тому моменту этот центр уже утратил былое значение и не оказал серьёзного сопротивления. Тем не менее, именно политика Владимира, направленная на ликвидацию автономных племенных княжений и включение их территорий в состав единого Древнерусского государства, поставила точку в истории горнальского протогорода.
Часть населения, по-видимому, ушла на север и восток, в более безопасные лесные районы. Археологи фиксируют в конце X века запустение многих роменских поселений Посемья и одновременный рост числа памятников на Верхней Десне и в верховьях Оки. Другие, возможно, остались, но их образ жизни радикально изменился. На месте племенного центра возникает группа рядовых сельских поселений, жители которых ещё помнили о былом величии Горнали, но уже не могли его воссоздать.
Любопытное свидетельство эпизодического использования городища в более позднее время обнаружили Енуковы на селище. В слое XII–XIII веков они раскопали ледник — глубокую, до двух с половиной метров, яму с остатками дубового перекрытия, в которой хранилась рыба исключительно двух видов: окунь и плотва, причём только взрослые особи. Это не было постоянное жилище — это было временное убежище, куда окрестные жители приходили, возможно, во время половецких набегов, прятали запасы и пережидали опасность за старыми, ещё заметными валами. Но городская жизнь сюда уже не вернулась. Горналь из протогорода превратился в археологический памятник, причём в буквальном смысле этого слова — для людей Древней Руси он уже был «старым городищем», местом, хранящим память о предках.
Некрополь исчезнувшего народа
Вокруг городища и селищ располагался грандиозный курганный могильник, который в XIX веке насчитывал, по оценкам Дмитрюкова, около двух тысяч насыпей. Сегодня от этого великолепия сохранилось чуть более тридцати — всё остальное уничтожено распашкой, строительством и временем. Но даже то немногое, что уцелело, даёт уникальную информацию о погребальных обрядах и верованиях северян.
До X века включительно горнальские курганы содержали почти исключительно кремации. Умершего сжигали на стороне, на специальном погребальном костре, вместе с одеждой, украшениями и, вероятно, личными вещами. Затем прах собирали в глиняный горшок-урну и помещали в верхнюю часть курганной насыпи или в неглубокую ямку под ней. Этот обряд, описанный Ибн Русте почти с этнографической точностью, был характерен именно для северян Посемья и смежных регионов. В конце X века, вероятно под влиянием христианизации, кремации сменяются ингумациями — трупоположениями в неглубоких могилах, часто с остатками деревянных гробов. Но языческие традиции умирали медленно: ещё долгое время в могилы клали золу и угли от погребального костра, помещали богатый инвентарь, а иногда даже совершали частичное сожжение прямо в гробу.
Антропологические исследования горнальской серии, проведённые Анатолием Богдановым в конце XIX века, дали поразительные результаты. Все двадцать три черепа из раскопок Самоквасова оказались долихокранными — длинноголовыми, с узким лицом и сильно выступающим носом. Это классический «средиземноморский» тип, характерный для многих древних популяций Европы, но не для более позднего славянского населения Восточной Европы, у которого преобладают мезокранные и брахикранные формы. Богданов специально отметил, что горнальская серия «составляет чрезвычайно редко встречающуюся однородную серию и может быть с большою вероятностью отнесена к одному племени, значительно сохранившему чистокровность». Иными словами, перед нами — популяция, которая на протяжении нескольких поколений избегала смешения с соседними группами, сохраняя свой уникальный физический облик.
Эта антропологическая загадка до сих пор не имеет однозначного решения. Были ли северяне Горнали потомками древнего дославянского населения лесостепи, ассимилированного пришельцами с запада? Или, напротив, они сами были пришельцами, сохранившими в изоляции свой исходный антропологический тип? Некоторые исследователи, в частности Александр Григорьев, выдвинули гипотезу о дунайском происхождении северян, связывая их с племенным объединением «северов», обитавшим в Нижнем Подунавье в VII–VIII веках и переселившимся на Днепровское Левобережье под давлением Византии и болгар. Как бы то ни было, жители Горнали явно отличались по своему физическому облику от окружающих групп и, вероятно, осознавали свою особость.
Монастырь на меловых скалах
Спустя семь столетий после того, как последние дружинники покинули городище, история Горнали получила неожиданное продолжение. В 1671 году три монаха — Феодосий, Киприан и Нифонт — пришли на эти меловые горы из разорённого татарами Дивногорского монастыря и основали здесь новую обитель, получившую название Горнальский Свято-Николаевский Белогорский мужской монастырь. Выбор места не был случайным: высокий берег Псла с его белыми обрывами напоминал монахам родные Дивногорские столбы, а уединённость и труднодоступность обещали покой и защиту от мирской суеты.
В 1785 году, в ходе секуляризационной реформы Екатерины II, монастырь был закрыт, а его храм обращён в приходскую церковь. Но затем произошло событие, которое верующие расценили как чудо. В опустевшей церкви сами собой начали возгораться свечи перед иконами. Это знамение привлекло внимание, и в 1792 году здесь была обретена чудотворная Пряжевская икона Божией Матери — по преданию, она была скрыта в земле ещё в древние времена и чудесным образом проявилась. Местный купец Косма Купреев, получивший исцеление от этой иконы, на свои средства возродил монастырь, который в XIX веке стал одним из значительных духовных центров Курской губернии.
В 1878 году Горналь посетил Фёдор Михайлович Достоевский, гостивший в имении своего родственника в соседнем Мирополье. Хотя каноническим местом, вдохновившим писателя на создание монастырских сцен «Братьев Карамазовых», считается Оптина пустынь, которую он посетил годом позже, многие краеведы убеждены, что тихая, суровая жизнь Белогорской обители, её расположение на высоком берегу с видом на заливные луга и лесную даль, отразились в описании кельи старца Зосимы. Достоевский провёл в Горнали несколько дней, много гулял по горе Фагор и, по свидетельствам спутников, был особенно спокоен и задумчив.
Сам монастырь, впрочем, стоит не непосредственно на городище, а ниже по склону, ближе к воде. Но и на его территории археологи находят следы древней жизни. В 2012–2013 годах при строительных работах были обнаружены фрагменты керамики роменского времени и отдельные предметы, указывающие на то, что монахи, сами того не зная, возвели свою обитель на краю древнего посада. Сакральная преемственность места — от языческого капища через племенной центр к православному монастырю — прослеживается здесь с удивительной наглядностью.
Легенды и загадки
Горналь окутан плотной пеленой легенд, часть которых восходит к глубокой древности, а часть сформировалась уже в новое время. Наиболее известная из них связана с горой Фагор — высоким меловым останцем, возвышающимся над монастырём и долиной Псла. На её вершине растут тринадцать сосен, и местные жители утверждают, что их число никогда не меняется: если какая-то сосна погибает, рядом тут же вырастает новая, но общее количество остаётся неизменным. Это поверье, вероятно, имеет языческие корни — число тринадцать в славянской традиции часто связывалось с лунным календарём и циклическими представлениями о времени.
Существует и гипотеза, выдвинутая некоторыми исследователями, что Малое Горнальское городище, расположенное на соседнем мысу, могло быть не жилым, а культовым центром — своего рода святилищем, где совершались общеплеменные ритуалы. Основанием для этого предположения служат необычная планировка памятника, малое количество жилых построек и находки амулетов, в частности из медвежьих клыков. Если эта гипотеза верна, то Горналь предстаёт перед нами не только как политический и экономический, но и как религиозный центр северянского Посемья — место, где власть вождя освящалась авторитетом жрецов.
Открытый финал
Горналь — это место, которое заставляет задавать вопросы, не имеющие окончательных ответов. Кем были эти люди, создавшие сложное общество с княжеской властью, профессиональной дружиной, развитыми ремёслами и зачатками письменности за столетие до официального крещения Руси? Почему они так упорно сохраняли свой антропологический тип, избегая смешения с соседями, и что заставило их в конце концов покинуть родные места? Был ли Горналь столицей «политии северян», как полагает историк Алексей Щавелёв, или всего лишь одним из нескольких равновеликих центров, не успевшим возвыситься над соперниками? Отождествлять ли его с летописным Жолважем, или этот город находился в другом месте, а Горналь так и остался безымянным для древнерусских книжников?
Археология даёт на эти вопросы лишь частичные ответы. Раскопками изучено не более десяти процентов территории комплекса. Малое городище, возможно скрывающее разгадку культовой функции памятника, практически не исследовано. Огромный курганный могильник, от которого уцелели жалкие остатки, мог бы дать бесценную информацию о демографии, социальной структуре и верованиях северян, но его изучение сегодня невозможно. А тем временем культурный слой продолжает разрушаться — уже не только плугом, но и снарядами.
И всё же Горналь продолжает жить — в научных статьях и краеведческих очерках, в легендах о тринадцати соснах и подземных ходах, в строках Достоевского и в комментариях в социальных сетях. Он превратился в культурный миф, который, возможно, переживёт и нынешние потрясения. Когда-нибудь, когда смолкнут орудия и на меловые горы снова придут исследователи, они напишут новый слой в палимпсесте этого удивительного места. И, возможно, найдут ответы на вопросы, которые мы сегодня даже не умеем правильно задать.