Света
Тишина после хлопнувшей двери кажется оглушительной. Я стою посреди кухни, слушая, как затихают шаги в подъезде. В воздухе висит горький запах остывшего кофе, смешанный с кислотой предательства. Потом что-то щелкает внутри меня. Какая-то пружина, сжимавшаяся все эти годы, наконец распрямляется с такой силой, что я чувствую физическую боль в груди.
Я иду в спальню. Наша спальня. Точнее, уже не наша. Просто комната с большой кроватью, на которой я спала одна большую часть последних двух лет, действительно веря в его “ночные дежурства” и “срочные операции”.
Наивная. Я искренне верила, что мой муж “не такой”. Что он меня любит.
Открываю шкаф. Его половина. Аккуратно развешанные рубашки, костюмы, свитера. Пахнет его одеколоном — тем самым, который я выбирала ему на день рождения три года назад. Помню, как он улыбался, когда пробовал его в магазине. Как сказал:
“Ты всегда лучше знаешь, что мне подходит”.
Беру первый попавшийся чемодан с верхней полки. Он пыльный. Мы не путешествовали вместе очень давно. Последний раз — пять лет назад, в Прагу. Мире было двенадцать, она всё время жаловалась, что скучает по дому.
Начинаю сбрасывать вещи внутрь. Не аккуратно, как раньше, когда собирала его в командировки — с любовью, с заботой, вкладывая в каждый сверток всю свою любовь. Нет, теперь я срываю с вешалок, комкаю, швыряю в чемодан с такой силой, что ткань рвётся.
— Мама, перестань! Немедленно перестань!
Мира врывается в комнату, её лицо искажено гневом. Она хватает меня за запястья так сильно, что на коже остаются красные следы.
— Оставь его вещи в покое! Ты не имеешь права!
Я вырываюсь, продолжаю своё. Беру его любимую рубашку — ту самую голубую в белую полоску, в которой он был в нашем последнем отпуске.
— Он предал нас! — мой голос срывается на крик, грубый и незнакомый. — Ты что, не понимаешь? Три года лжи! Три года он спал в одной кровати со мной, целовал меня, говорил, что любит, а потом шёл к ней! К моей сестре!
Мира вдруг бросается между мной и чемоданом, выхватывает из моих рук рубашку, прижимает её к груди, как дорогую реликвию.
— Ты не можешь просто взять и выбросить его вещи! Это его собственность! Ты что, совсем рехнулась?
— Я не выбрасываю, а помогаю ему собраться. Мира, пойми уже. Твой отец уйдёт. Даже не так. Я его прогоню. Он не будет жить с нами. Ты не маленькая, должна меня понять, — говорю я, пытаясь взять себя в руки. Вижу, как дрожит её подбородок, как наливаются слезами глаза. — Он уже сделал свой выбор.
— Нет, мама! — она трясет головой, слезы летят во все стороны. — Он не уйдёт! Он всё объяснит! Мы всё решим! Надо просто успокоиться и поговорить как взрослые люди! Нам всем надо успокоиться.
Я делаю шаг к ней, касаюсь её плеч. Они холодные, напряженные, как у загнанного зверька.
— Мира, ты же взрослая девочка. Умная. Ты же понимаешь, что ничего не будет как прежде. Понимаешь же, что он предал нас. Скоро у него будет ещё один ребёнок. Это не шутка, не минутная слабость.
— Я не буду его делить! — она кричит так, что, кажется, стекла задрожат. — Пусть он будет и там, и здесь! Почему я должна страдать из-за его ошибок? Я тоже его дочь! Он и мне нужен!
Я смотрю на неё и чувствую, как земля уходит из-под ног. Она не просто защищает его — она переходит на его сторону. Моя девочка, которая всего час назад рыдала у меня на плече, теперь смотрит на меня с обвинением.
— Ты должна бороться за него! — она хватает меня за руки, ее ногти впиваются в мою кожу. — Ты его жена! Двадцать лет вместе! И ты просто так отпустишь его? К той... к той…
— Мира! — я пытаюсь остановить ее, но она не слушает.
— Нет! Ты должна отнять его у неё! Вернуть в семью! Ты всегда все портишь! Всегда при первой же проблеме опускаешь руки! — она бьет кулаком по комоду, и фотография в рамке падает со звоном.
Меня будто обливают ледяной водой. Это не её слова. Это его фразы, его упреки, которые я слышала все эти годы. Когда предлагала взять отпуск и поехать куда-нибудь вдвоём, но у него постоянно возникали какие-то трудности, а оказывалась виноватой я. Потому что ему было так удобно.
— Я не хочу, чтобы он ночевал здесь, а потом уходил к ней! — кричу я в ответ, чувствуя, как слезы душат меня изнутри. — Я не буду делить своего мужа с другой женщиной! Тем более с собственной сестрой! Тем более, когда у них дети!
— А как же я?! — её голос срывается на визг. — Я что, должна буду выбирать, у кого проводить выходные? Как Лилька? Делать вид, что рада видеть его новую семью?! Целовать эту тварь в щёку и играть с её ребёнком?!
Она падает на кровать, рыдая. Её тело сотрясают судороги, она бьется головой о его подушку.
— Я не хочу... не хочу терять папу…, — она всхлипывает, уткнувшись лицом в ткань, которая до сих пор пахнет им.
Я смотрю на нее и не понимаю, что происходит. Ладно, стресс. Каждый реагирует на него по-своему, но сейчас ее поведение — верх эгоизма. Она отказывается слышать меня. Понимать. Она как заведенная сходит с ума по отцу-предателю.
— Мам, может, это временно? Может, он одумается? Может, ты просто недостаточно старалась его удержать?
Последняя фраза повисает в воздухе острым ножом. Я отступаю, будто получила пощечину.
— Что? — шепчу я. — Что ты сказала?
Мира поднимает на меня заплаканное лицо, и в её глазах горит странный, недетский огонь.
— Ну, может, если бы ты была внимательнее к нему! Не только готовила и убирала, а интересовалась им! Говорила с ним! Может, тогда бы он не пошёл к другой! Или ребенок. Мам, может, если бы ты родила ему второго ребенка, то он бы так не поступил. Ты же знаешь, как сильно он хотел еще детей. Знаешь же, что он всегда мечтал о большой семье.
Я чувствую, как почва уходит из-под ног. Это не просто защита отца — это обвинение меня. Прямое и беспощадное.
— Ты... ты действительно так думаешь? — мой голос звучит хрипло. — Что это я виновата в том, что он изменил мне? С моей сестрой? Завёл второго ребёнка?
Она молчит, но её взгляд говорит всё за нее. Да. Да, она думает именно так.
— Мира…, — я пытаюсь подойти, но она отшатывается.
— Уходи! — кричит она. — Оставь меня! И его вещи тоже оставь! Ты не имеешь права решать одна за нас троих!
Она ложится на кровать, обнимает его подушку и замирает, отвернувшись к стене. Её плечи вздрагивают от беззвучных рыданий.
Чемодан стоит посреди комнаты, полупустой. Я смотрю на него, потом на спину дочери. И понимаю — сегодня я не смогу его собрать. Потому что некоторые вещи нельзя просто взять и выбросить из жизни. Даже если очень хочется.
Но самое страшное не чемодан. Самое страшное, что я, кажется, только что потеряла не только мужа. Но и дочь.
Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут. Именно столько времени прошло с того момента, как моя дочь в последний раз сказала мне что-то кроме “да”, “нет” и “не знаю”. Три дня ледяного молчания, которое давит на уши громче любого крика.
Я молча собираюсь на работу. Те самые три заветных выходных, которые я выбила себе на работе ради Мириного дня рождения, пролетели в каком-то адском калейдоскопе. Не праздник, а сущий кошмар, от которого не скрыться даже во сне.
Кофе в моей любимой кружке, той, с совой, которую Мира подарила мне на прошлый день рождения, давно остыл и покрылся неприятной маслянистой плёнкой. А я никак не могу заставить себя сделать хотя бы глоток. В горле стоит ком, тяжёлый и колючий, как булыжник.
В голове до сих пор звенят ее слова:
“Может, ты просто недостаточно старалась его удержать? Может, тебе стоило родить”?
Будто это был мой выбор. Мое решение. Так решила судьба, и я не смогла с ней спорить.
За что Мира так со мной? Как она могла? Нет, это не моя девочка. Не та умная, чуткая девочка, которая в семь лет отдала своё новое платье бездомной собаке, чтобы та не мёрзла. Это в ней говорит боль, страх, обида. Она перенервничала, поэтому наговорила лишнего. Она одумается. Обязательно одумается. Всё будет как прежде.
Или я стараюсь выдавать желаемое за действительное, чтобы не испытывать еще больше боли?
Как же хочется верить в то, что я ошибаюсь. Что это в ее крови бурлит юношеский максимализм, избалованность единственного ребенка, а не лицемерие и эгоизм.
Сегодня я спала на диване в гостиной, как и все дни после ухода Сергея. Она в нашей с Сергеем спальне. Дверь была заперта, но я слышала, как она ворочалась, как тихо плакала в подушку. Каждый её вздох отзывался во мне острой болью.
Дверь спальни со скрипом открывается и выходит Мира. Заспанная, в моём старом растянутом свитере, который она когда-то утащила себе “для настроения”. Глаза заплывшие, красные. На щеке красуется след от складок на наволочке.
— Доброе утро, — осторожно говорю я, пытаясь поймать её взгляд. — Хочешь, я сделаю омлет? Как ты любишь?
Она не отвечает. Проходит мимо, словно я пустое место. И нет, она не не услышала. Она игнорирует. Я видела, как она вздрогнула от звука моего голоса, как ее плечи напряглись. Она слышала. И сознательно выбрала молчание.
Она идет в ванную. Я слышу, как включается вода. Потом выходит, направляется на кухню. Молча наливает себе чай из остывшего чайника. Отрезает огромный кусок торта, того самого, с семнадцатью свечами, которые так и не зажглись.
— Мира, поешь нормально, — тихо говорю я. — Там есть творог, ягоды. Торт на завтрак — не самая лучшая идея.
Тишина. Она разворачивается и уходит обратно в комнату, прихватив с собой тарелку с тортом. Дверь снова закрывается. Не хлопнула. Закрылась. Тихо, вежливо, окончательно.
Неужели она действительно винит во всём именно меня? Во лжи отца? В его предательстве? В том, что наша семья разлетелась в щепки?
Собираюсь на работу на автомате. Чищу зубы, одеваюсь, собираю волосы. Из зеркала на меня смотрит незнакомка с потухшим взглядом. В груди та самая пустота, которую не заполнить ничем. Странно, что сердце всё ещё бьётся, а лёгкие дышат. Кажется, внутри меня уже всё умерло.
Прихожу на работу в свою любимую кондитерскую. Запах ванили, свежей выпечки, шоколада. Обычно этот аромат мгновенно поднимает мне настроение, но сегодня он кажется приторным, тошнотворным.
— Света! Ну наконец-то! — Лидка, моя коллега, бросается ко мне, сияя, как и всегда.
— Ну как? Как праздник? — подхватывает новенькая Аня.
— Ты же так его ждала! Рассказывай всё! Дочка обрадовалась? — тут же высовывается наша заведующая. — Сергей помог? Фото показывай!
Девочки окружают меня со всех сторон, любопытные, веселые, живые. Их лица расплываются передо мной в цветное пятно. Я пытаюсь улыбнуться, сказать что-то. Но ком в горле сжимается так сильно, что не продохнуть.
— Всё... всё хорошо, — выдавливаю я. Голос звучит хрипло, чуждо.
— Светик, что-то случилось? — осторожно спрашивает Лида.
— Нет, просто было так шумно и многолюдно, что я не до конца еще отошла.
Они отступают, уловив что-то не то. Меняют тему, начинают задавать вопросы о работе, о заказах. Я отмахиваюсь, бормочу что-то невнятное и пробираюсь к своему рабочему месту.
Мне поручили двухъярусный торт. На серебряную свадьбу. Двадцать пять лет вместе. Как символично. Чья-то любовь прошла проверку временем, а моя рассыпалась в прах.
Пытаюсь отвлечься, уйти в работу. Но пальцы не слушаются. Вместо сахарной пудры сыплю в крем соль. Путаю порядок слоёв. Дважды перезапускаю миксер, забыв положить ингредиенты.
Застываю со взбитыми сливками в руках. Смотрю на них, и перед глазами встаёт картина:
Сергей держит на руках ту девочку. Его любящий взгляд в сторону Юли. А она смеется и гладит свой беременный живот.
— Света.
Чья-то рука ложится мне на плечо. Я вздрагиваю, и чаша со сливками едва не падает на пол.
Наша начальница, Анна Викторовна, смотрит на меня с беспокойством.
— Зайди ко мне, — говорит она тихо, но твёрдо. — Нужно поговорить.
Я киваю, отставляя чашу в сторону. Мои руки дрожат, но я понимаю — сейчас всё станет ещё хуже. Но уже всё равно.
Продолжение следует. Все части внизу 👇
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Развод. Нам не по пути", Наталья Ван ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.
***
Что почитать еще:
***
Все части:
Часть 5 - продолжение