Большая, сложная книга. Сложная прежде всего не столько своим объёмом (около полутысячи страниц), сколько разноплановостью стихотворного материала, его разбросанностью во времени и стилистике.
Эпиграфом стоило бы поставить стихи Михаила Лермонтова:
«Я не пленён небесной красотой,
Но я ищу земного упоенья.»
Или слова самого Иосифа Давидовича Гальперина — «еврейского мужчины, пишущего на русском языке»: «Вымолчи слово».
Но часто бывает так, что, вымалчивая, поэты по инерции становятся многословны, противопоставляют молчанию многословие. Однако протяжённость «Ледяного языка» вызвана скорее не многословием своего автора, а протяженностью жизни, за которую поэт успел сказать много. А количество, напомню, по мнению Даниила Хармса, ведёт к величию:
«Величина творца определяется не качеством его творений, а либо количеством (вещей, силы или различных элементов), либо чистотой.
Достоевский огромным количеством наблюдений, положений, нервной силы и чувств достиг известной чистоты. А этим достиг и величия.»
Достиг ли Иосиф Давидович своими пятьюстами страницами «наблюдений и нервной силы» той или иной «известной чистоты»? Тождественны ли более 50 лет стихописания величию? Каждый читатель ответит сам, и, уж поверьте мне, мнения разделятся. Просто есть разница между стихами промелькнувшей яркой звезды и стихами долгой жизни и мудрости. И у каждой разновидности будут свои почитатели. Пушкин, например, считал, что с годами творцу слова свойственно переходить от поэзии к прозе: «Года к суровой прозе клонят, года шалунью-рифму гонят». Пришла ли с годами в лирику Гальперина «суровость»?
Сборник изобилует афоризмами и парадоксами, интересными философскими наблюдениями, вообще своехарактерен, местами эксцентричен и не скрывает этого:
«Хочу прочитать все непохожие книги/ говорить афоризмами»
«То, что мы называем душою,/ Это слово «только» одно.
«На целителя непохожий / Прижигатель ран Бог».
«Я не знаю, кто меня знает.»
«Вы ещё не знаете, что такое ад,/ Это — наш рай с общим туалетом».
А вот за женщин, поставленных в параллель с «вещами», обидно:
Вещи,
как дети и женщины,
стоит отвернуться —
тут же начинают искать приключения.
Предмет художественного разбора
Однако мне интересна прежде всего поэтическая система Иосифа Гальперина. Не впечатление от стихов, а сами стихи. Их системность, композиция, ведущие мотивы, повторяющиеся образы, концепты в центре идейного содержания, метатекст. В чём мы роемся, в голове или в сердце поэта? Мы кардиологи или нейрохирурги? Или простые скромные психиатры?
Конечно, и те, и другие, и третьи. Зачем иначе читать поэзию?.. Но первостепенно по значимости отношение самого поэта к своим писаниям. От этого отношения зависит львиная доля художественной ценности стихов. Поэт не имеет профессионального права быть наивным и попадающим в цель (или мимо ея) с закрытыми глазами, если только он не папуас Новой Гвинеи или не слепой музыкант.
Поэт Иосиф Гальперин прекрасно осознаёт весь свой проделанный путь. Он намеренно мешает старые стихи с новыми, чтобы не было «классовой сегрегации», но старость старых понимает и — предупреждает читателя: «По пыльным словам не судите». Этот сборник — долгий путь, и автор идёт по нему вместе со своим лирическим «я» из 70-х, 80-х и 90-х годов в двухтысячные.
Сборник состоит из нескольких разделов: «Дневник разных лет. 1975—1991», «На качающейся плоской земле», «Мы рванули кольцо», «Стрелой по кругу» и др. Название первой части говорит об исповедальности, предельной откровенности лирики. Такой видит свою поэзию сам автор: дневником. Значит, первостепенен пафос лирической исповеди, откровения. Поэт не настроен на декламацию и громогласие, лирика интимна и безыскусна, не рассчитана на то, чтобы быть «продающей» и нравиться читателю. Поэт тут, следовательно, не умелая кокетка, распространяющая свои чары на публику, а самодостаточный «трилобит».
Поэзия — это тайны трилобитов
И вот поэт, заставший 70-е годы минувшего века, — трилобит, «тайна личной жизни которого» — это «личный опыт раковин сердца». Значит, поэзия не разбалтывает, не разбазаривает тайн? Вспоминаются слова, сказанные критиком об Акакие Акакиевиче Башмачкине Гоголя: «Башмачкин так и остался для читателя загадкой».
Неужели после 500 страниц «поэтический трилобит» Иосифа Гальперина так и остался загадкой для своих читателей? Да, ведь «по скелету о душе не скажешь». И душа поэта должна остаться неуловимой, если это действительно душа.
Трилобитов в сторону, теперь по существу. Отдельное место в поэтической системе «Ледяного языка» занимает мотив песни и поэта — певца. Образ поэта-певца — это и Боян из «Слова о полку Игореве», и бард вроде Юрия Визбора или Владимира Высоцкого. Отсылки к пению перекликаются с проблемой определения поэзии: «Чтоб дышать, приходится петь». Поэзия необходима, как воздух. Поэту без поэзии не жить. Не выжить. Певал же Высоцкий в «Балладе о любви»:
«Я дышу — и значит, — я люблю!
Я люблю — и, значит, я — живу!»
Поэт-певец
А о чём песня поэта? Иосиф Гальперин иронически определяет круг своей лирической тематики: «Что вижу, то пою». Это не только забавно совершенно особым юмором, понятным чукчам (вспомнились мимолётно подходящие сюда строки Пастернака: «Непостижимый этот запах, доступный пониманью пчёл…»), но и определяет пафос: предельно вольнолюбивый пафос бытия и свободы. В этом есть и натурализм, и единение с жизнью, и самолюбивая вера в компас собственного поэтического гения.
Концепция «Что вижу, то пою» перекликается ещё с одной: «Что вижу, то моё». Автор объясняет это при помощи анафорической композиции строф и синтаксического параллелизма: «Что вижу, то люблю»; «Что вижу, то моё»; и, как итог, — «Моё люблю». Так поэт перешагивает через вечный антагонизм «своего — чужого» и приходит к идее любви безграничной. Безграничной ли? Библейский Моисей привёл свой народ к новым (и довольно-таки небесхозным) землям и, увидя их, сумел полюбить. Увидел земли обетованные — и назвал их своими. А назвав своими — полюбил. Так соединяет в своих «поэтических заповедях» Иосиф Гальперин «еврейского Моисея» и «русский свой язык».
В центре лирики — образ поэта. «Гальперинский человек». Поэт — наблюдатель, а не революционер: «Не оставляй в покое лиру/, Долби перегородки, дятел!». А вот лжепоэты — провокаторы: «Говори, провокатор, стихами». Примечательно, что лжепоэты не поют, а — говорят, хоть и стихами. Как говорится, «хороший ты мужик, но — не боян».
«Обломанный клинок»
Образ клинка в раннем стихотворении «Обломок» содержит аллюзию на «Кинжал» лермонтовский и пушкинский:
«Ты дан мне в спутники, любви залог немой,
И страннику в тебе пример не бесполезный:
Да, я не изменюсь и буду тверд душой,
Как ты, как ты, мой друг железный.»
(Лермонтов)
«Лемносский бог тебя сковал
Для рук бессмертной Немезиды,
Свободы тайный страж, карающий кинжал,
Последний судия позора и обиды.»
(Пушкин)
«Железный друг», который попался на глаза лирическому певцу Иосифа Гальперина, оказался лжестражем свободы, вообще лжеклинком: «Но был обломанным клинок». Дутый полковник, «оседланный большой женой», в итоге большерот, но совершенно несостоятелен как герой: это громко лающий, но беззубый пёс. Образ «обломанного героя» тождествен образу мнимого пророка и мнимого поэта. Причём лирический юнец — «мальчишка, щенок» — в стихах «жаждал тяжести и крови», ассоциируемых с клинком. Главное — не дать себя оседлать и не начать лаять, порастеряв и зубы, и страсть к свободе.
Библейские мотивы
Ещё одно видное место занимает религиозная тематика. Она вбирает библейские мотивы (посох, пророк, Иисус), мотив богоборчества («а Бога нету»), попытку определения места человека в мире при помощи религиозной лексики и фразеологии («божья крыса»), противопоставление неба и земли, поиск Бога и горький отказ от попыток найти его («но в телескоп покажет звездочет»).
«Круг Иисуса» фигурен словесно и содержит каламбурную антитезу: «рукоположен и рукоприбит». Рукоположение (или по-гречески хиротония) — это христианское таинство священства. Библейским мотивам сопутствует особый пафос: иронический, презрительно-горький, — что вместе с высоким понятием таинства создаёт разительный контраст и мотив десакрализации всех таинств погрязшего в пороке мира.
Нарисована картина мира, в которой всё мнимо святое свергнуто со своих лженебес и разбито вдребезги — как купола лжехрамов:
«Понаставили, дьяволы, храмов!
Купола разорвутся, как дыни…»
(Бог Совесть).
А это уже попахивает пафосом инвективы: резкой критической оценки. Совесть противопоставлена бессовестности лжесвятых (и лжесвященнослужителей), чьи «дьявольские» храмы чужды истинным небесам, а чьи купола лишь загораживают от человека высоту. Но нельзя лгать вечно: «от себя уставший каскадёр».
Концепт «без-»
Мотив бессовестности — критики жизни без истины/ небес и без совести — входит в важнейший для поэтики Иосифа Гальперина концепт «без-». Он, объединяя весь художественный текст, включает в себя целый ряд понятий. Этот ряд обездоленности и бездуховности отдельной личности и народа в целом и формирует нравственную систему «Ледяного языка».
Последовательно ведя этот ряд через десятки стихов, Иосиф Гальперин развёртывает перед читателем свое понимание допустимости и недопустимости, нравственного взлёта и падения, созидания и разрушения, разброса и сбора камней.
В выделяющейся «Песенке от лукавого» (вновь соединяющей библейские мотивы с шутливым пафосом сатиры) концепт реализуется через наречия: «безропотно, бестрепетно». Здесь худшие (низкие, аморальные) черты народа — это рабская безропотность и бездуховность, слабость духа. Отсюда проблематика: проблема духовного рабства.
Проблему лживости идей, объединяющих общество, поэт подаёт через шестистопный ямб с паузой ровно по центру: «Монументальный клей — безбрежное враньё». Образ «лгунов, просвещающих невежд», тематически связан с лжепророками и лжепоэтами. С «безволием» и «беспородностью» невежд, ходящих «по струнке», тесно связаны следующие понятия: «молчок»; «погром»; «подделки»; «безделье»; «нетерпимости бес».
И кем в итоге, по мысли автора, становится такое общество «беспородных безвольных»? Обществом людоедов. Через подтекст и иронию автор намекает в «Людоедах» на необходимость меняться к лучшему, а не цепляться за морально устаревшие (или даже безнравственные в свете современности) «скрепы»: «наши жизнеутверждающие традиции»; «их глубокие и давние корни»; «головёшка из Средневековья».
Дальше — больше: в стихотворении «Орёл» через резкий пафос инвективы «двухголовью» власти Иосиф Гальперин противопоставил «безголовье покорное стад». Покорность (то есть нехватка вольнолюбия, борьбы) ведёт, по мнению автора, к новым потерям («безверье»; «бесполетный»). Без вольнолюбия нет полёта. По-горьковски: рожденный ползать… И по-пушкински: рождённый в неволе…
Без головы
Отдельного упоминания достоин мотив обезглавливания: «От слова «цивилизация» отсечена голова». Прочтя, я даже крякнула: ведь именно мотиву обезглавливания я выделила центральное место в своём ещё не изданном романе «Маяк, откушенный сверху, или Сказка о царевне Безголовке».
Кто читал, тот знает, что мотив проходит также через роман «Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне». И дело не в том, что «великие умы мыслят похоже». Дело в том, что идеи витают в воздухе. Каждой эпохе свойственна своя система идей. И обезглавленность — несомненная идея современности. Только Иосиф Гальперин, генерализируя, подаёт её в цивилизационном аспекте, а ваша покорная слуга — в свете «женского вопроса».
Через мотив обезглавливания поэт ставит острую проблему лжегероев: «высятся пьедесталами без головы». А проблема-то перекликается с «Обломком» и «осёдланным генералом» с недоклинком!..
Книга как самостоятельная тема
К мотиву обезглавливания близко обезличивание, связанное с культурными потерями и темой книги: «машут книги слёзными крыльями». С книгой Иосиф Гальперин связывает образ птицы и мотив вольности, недостаток коей грозит и «безголовостью», и стадностью, и невежеством, и «бесполетностью». Книга даёт человеку крылья. Отказавшийся от книги индивид теряет способность к полёту и входит в пике, опускаясь всё ниже — на дно. Книге поэт противопоставляет гаджет, образ которого негативно окрашен через концепт «без-»: «безликий заменяет гаджет»; «Песок в ушах — последний собеседник без смартфона» (2021); «я сохраню внутри себя/ хоть что-то./ Хоть песок…».
Появляется образ робота, заменившего в будущем человека: «по слогам учат роботы старые смешные книги»; «поле пепла, пе-пел по-ля»; «в пустых обиталищах мёртвые книги».
Слово — это и сила, и свобода: «Пиши, ты свободен». Пишущий увековечивает себя и свой народ. Так что слово выделяется тоже в самостоятельную тему и связано с мотивом мысли, делающей человека человеком: «высасывает мозг меня стихами».
Будучи человеком, активно читающим (и пишущим) книги через гаджет и находящим в том премного удобства, я замечаю, что не все мои соотечественники применяют гаджеты для чтения книг. Но! — немало граждан всё же применяют гаджеты в академических и развивающих целях, и это оставляет меня не без надежды.
Образ Прометея и мотив огня
Важно подробнее обратиться к образу поэта в «Ледяном языке». Поэт у Иосифа Давидовича — это не только певец и не только «вещий Жид», но и Прометей. Сравнение естественное и имеющее долгую литературную традицию. Пророк, Прометей — эти образы сквозь столетия объединяют Гомера с Пушкиным, Горьким и Гальпериным. Образ пророка у автора всегда идёт бок о бок со своим «тёмным альтер эго» — лжепророком и «тёмным» народом: «кто может ударить меня и собаку»; «пророк обманет».
Метафизическое пламя
Прометей — огненный образ: «выдумай пламя». Обратите внимание, что гальперинский Прометей «выдумывает», то есть созидает пламя силой мысли. Мысль у Гальперина выливается в самостоятельную тему: «36,6 — температура мысли». Быть человеком — значит мыслить. А лишь есть и бездельничать — значит стать рабом и «обесчеловечиться» («История вкратце»).
Прометею противоставлены лже-Прометеи. Племена, ведомые лжепророками-провокаторами, лишены истинного огня, лишены «глагола», жгущего сердца: «безъязыкое пламя/ Безъязыких по сути племен». Но истинный поэт — всегда «уголёк непогашенный», «ожидайте огня».
Но Прометей связан и со стремительным движением вверх, с небесами, с подъёмом, со взлётом: Прометей — огонь — вектор вверх — свобода, ледяные вершины, небеса. Этот «вектор вверх» формирует отдельный значимый концепт, соседствующий с пламенем: «бьётся, как рыба, огарков сердце»; «думать не сметь или скоро сгореть». Сразу вспоминаются строки Эдны Сент-Винсент Миллей:
My candle burns from both sides,
It shall not stand the night.
But ah! my friends and oh! my foes,
It gives such lovely light.
(Я с двух сторон свечу зажгла.
Не встретить ей рассвет.
Но — милые! враги! друзья!
Какой чудесный свет!)
Мотив огня (свечи) традиционно связан с темой поэта и поэзии: «огонь зажег Перун, крещённый во Христа». Поэт и есть свеча: «Нет двух одинаковых свечек»; «каждая сгорает по-своему»; «впрочем, рукописи горят». Поэт у Иосифа Гальперина смело бросается думать (смельчак! оригинал!) и — нещадно жжёт. И других глаголом, и — себя самого. Быть поэтом — значит сгореть, не поберечься: «Пальцы согреть или взгляду обжечься». Прометей, вскарабкавшийся на самый верх, не должен бояться упасть: «взлетая над огнем, клубящимся внизу». Поэт — это тот, кто «расскажет о паденье прямо из центра лавины».
Роль заглавия
Так мы подходим к роли названия сборника «Ледяной язык». Заглавие интертекстуально и встречается в стихотворении на стр. 115: «напишу ножом и на пиках ледяных приснившийся язык». Так поэзия связуется и с мотивом сна. Искусство, в отличие от реального мира, — это мир воображения. А воображение — это яркие сны. Заметьте, что поэт «пишет ножом»: его «клинок» остёр и не обломан. Поэзия — «дневник оледеневших слез». Вновь появляется образ дневника, мотив исповедальности, соединённый с идеей неразделимость человека с нашей землёй — литосферой — литой сферой: «Подстрочник, словник, исповедник» («Литая сфера»).
«Пики ледяные» — это «высоты» (концепт подъема вверх), до которых добирается поэт-Прометей своим «ледяным языком», заоблачным (небесным). Дойдя до нечеловеческих высот, «ледяной язык» поэта обрушивается на не ожидавшие такого счастья народные массы, неся им высшую мудрость: «лавиной сойдёт/ мой ледяной язык/ с присвоенных высот».
Небеса могут приблизить к себе поэта, а могут и отторгнуть. Взлёт неизменно связан с падением. А «лёд» и «лавина» ярко контрастируют с «горючей слезой»: «мне набирать горючую слезу». Так, у поэта своё особое место во Вселенной: «всем-поровну» — «каждому-своё» — «царство небесное». А потом происходит головокружительный кувырок, лавина и — всё по новой…
Равнодушие — пассивная форма зла
Кроме того, отмечу, что в проблематике «Ледяного языка» одним из главных зол выступает равнодушье: «мёртвая душа» («Наступает время Гумилёва»). Равнодушие — это и слабодушие: «Слабый духом — душой инвалид». Равнодушие — третья нравственная категория помимо добра и зла: «Нет равнодушного, хорошего и злого». Равнодушие связано с подлостью, с ношением маски, с обезличенностью («без лица»): «выбор маски — выбор лица»; «вы думали маска, а это — лицо»; «не пытайтесь понять подлецов»; «Вот мужчина с вислыми щеками/ с собственным лицом на поводке».
Метаморфозы и зооморфизм
Проблематика пополняется потерей не только духа и лица, но и человечности. Иосиф Гальперин прибегает к словотворчеству и создаёт авторские окказионализмы: «овОлчились»; «обамёбывают». Вспоминается Гоголь, у которого Собакевич или «омедведился», или родился медведем. Эта потеря человеком человечьей сути и переход в иное состояние, обычно зооморфное (но также и амёбное) близок фольклор.
И «обесчеловеченное» тело теряет мысль, лицо и дух — приходит к равнодушию и начинает «жевать себя». Низкие духом зациклены на себе, нередко матерятся и равнодушны к миру, людям, небесам и истине: «жуёт себя — вкуснее нету»; «не все люди — люди» (1991); «поганая тень человека». Поэт призывает замкнувшихся в себе «примитивистов» одуматься: «Многоклеточен ты»; «Разомкнись — разбегутся по норам/ и амёбы, и гидры, и мхи.».
Ждали войну
Наконец, нельзя не коснуться антивоенного пафоса, в книге звучащего громче прочих: «Почему была война?/ Ждали войну» (2021). Война, как уроборос, пожирает саму себя за хвост и сама себя же влечёт. Самодовлеющая категория. Война — очевидная когнитивная ошибка. Иосиф Гальперин строго критикует безнравственное стремление «оволченных» использовать войну в своих гнусных целях: «разрешено убивать и брать чужое»; «воодушевление». Простыми словами «ледяного языка» поэт-правдоискатель объясняет истинные причины войн: это лицензия «убивать и брать чужое». Война «обесчеловечивает»: «Человек» — уже не звучит»; «лучше моль». Наконец, война портит жизнь обеим сторонам, своим и чужим: «Победитель слился с побеждённым»; «пулемет бьёт в детей».
Среди своих — я сразу сам не свой…
А «свой/ чужой» — это отдельный крупный концепт. В «Ледяном языке» он полновесен. Поэт, променявший родину на Болгарию, остро переживает, конечно, хождение по острию этого концепта. И находит для себя ответ, какую землю любить: «чуждую — но свою»; «Тянет к чужому»; «Тянет чужое чувствовать своим/ мало одной жизни».
С образом Болгарии, обретённой на «чужой — но своей» чужбине, Иосиф Гальперин связывает земные радости и самостоятельную тему земли: «это твоё». Это концепт земного и небесного. Все поэты рано или поздно оказывались перед выбором, что предпочесть: небесное или земное. Лермонтов, всем духом тянувшийся к звёздам и ощущавший свою связь с чистотой небес, в конце концов выбрал земные радости и страдания (неразделимые, конечно), причём выбрал их уже в 17 лет:
«И я к высокому, в порыве дум живых,
И я душой летел во дни былые;
Но мне милей страдания земные:
Я к ним привык и не оставлю их...»
Тоже полёт, тоже небеса, тоже думы… и тоже выбор земного. Смелый выбор. Земные переживания у Иосифа Гальперина — это и «седина», и «виноград». Но это и свобода: «Я ни за что в марионетки/ не поспешу уйти с утра». Прошлой жизни автор противопоставляет жизнь новую: «рыстырено <…> растранжирено/ в прошлой жизни моей».
Тема родины
Лермонтов в «Тучах» жестоко страдает, так как горячо любит свою Родину — свою Россию, и враги прекрасно знают, как причинить Михаилу Юрьевичу боль. Им это просто. О, как, кажется, легко Лермонтов мог бы стать неуязвимым для своих врагов!.. Всего-навсего перестать любить Родину так страстно. Махнуть рукой и иронично рассмеяться с высоты своей космополитичности: да пошла она, уродина, страна рабов… Но чтобы не любить Россию так страстно, Лермонтову пришлось бы уподобиться тучке, вечно холодной, вынуть и выкинуть прочь из напоминающей мишень груди своё живое любящее сердце. Это пронзительный патриотический пафос.
А у Иосифа Гальперина с пафосом всё иначе: Россия не стала для него родиной с большой буквы. К России он относится как тучка. По-тучкиному то есть. Россия с возу — кобыле легче. И по-философски поэт эту лёгкость объясняет читателю «относительностью стран». Пойми, Лермонтов, мой милый несмышлёныш, страны относительны. Россия, Франция, Австралия… Ну, какая тебе разница, родной? Тебя и на Кавказе неплохо кормят…
Болгария: близь, заслонившая даль
Болгарию автор «Ледяного языка» (кстати, ледяного, как тучки небесные — ибо в небесах прохладно, но свободно) увидел, назвал своей и — полюбил: «среди своих — я сразу сам не свой»; «помогут ли мне тени словесной отчизны?» Болгария как отдельная тема стала для автора «сложным колоритом», необходимым для «живых слов». Стало быть, лёгкость — это только видимость: «я делаю вино из неудачи».
Но Лермонтову, русскому, легко любить Русь. (Впрочем, Шотландию, по этой логике, он тоже мог бы полюбить.) Россия для «еврейского Моисея» Иосифа Гальперина — отчизна не по крови, но «словесная». А кровью поэт прикипает к тем земным радостям, которые видит вокруг: к болгарским птицам, ежам и виноградникам. Подобно Фету и Солоухину («Сосна»), Гальперин учится у деревьев: «Чему сосна учила, следуй» (Литая сфера). Природа божественна, и иного бога (как в пантеизме) не надо: «Молясь кусту, и пню, и снегу». Это тема человека и природы. Индийский поэт Рабиндранат Тагор уходил в джунгли (правда, индийские), чтобы творить свой «нобеленосный» сборник «Гитанджали». Неизвестно ещё, что Тагор написал бы, уйди он в джунгли Амазонки или в сибирскую тайгу, дабы чужое чувствовать своим.
«Дай Бог чтобы мой последний дом
показался тесным
а оказался
высоким и огромным».
Проблема двоедушия
Отсюда вытекает проблема «двоедушия»: «Двоедушен я, неотчётлив». Поэт Иосиф Гальперин всегда был на перепутье дорог: иудейской, русской, потом болгарской. Отцам в этом смысле было легче: они знали, что защищали в Великую Отечественную. «Двоедушные» обычно не воевали, с каким бы этносом себя ни ассоциировали. И отцы диссоциировать себя с Россией не смогли бы. Иосиф Гальперин, по-видимому, смог. Русский язык нужен ему чисто прагматически, как язык коммуникации трилобита-мудреца с миром. А Россия? Увы, «гордыни, Родины моей» не получилось. Болгарские ежи (на вкус) оказались ничем не хуже русских.
Раскрывая проблему двоедушия, Гальперин связывает «точность» с «безъязыкостью», качеством негативным и бездуховным: «Безъязычен, обморочен, точен,/ многозначен снег без многоточий.» Происходит поляризация: двоедушие — неотчетливость — языкость — однозначность — многоточия; безъязыкость — обморочность — точность — многозначность — точка в конце — законченность. Значит, точность не главное, когда речь идёт о широте охвата. Зачем обморочно бить в одну точку, если ты не дятел, а «дятел с лирой»? Замахнувшемуся на весь мир и одной души мало?..
Я сохраню внутри себя хоть что-то. Хоть песок…
И совсем наконец отмечу, что финальный раздел завершает стихотворение «Смирение», однако смирению лирическое «я» Иосифа Гальперина чуждо. Он враг смирения: «Ну а я смиренью не обучен/ Глупое упрямство примитива –/ ты смиренье дерзости ума?..» Смиренье у автора родственно рабству, безропотности стад, безъязыкости невежества.
Красивым росчерком является задумчивый и контрастный образ «кольца жизни» — возврата (впадения в) к детству: «Там посмотрим. Было бы красиво/ встретить детство, где сплошная тьма.» Тьма — это пустота. Но это и Вселенная, начало начал, мать всего. Жизнь совершает полный круг и красиво закусывает хвост… Ну, здравствуй, тьма!..
«Я сохраню внутри себя хоть что-то. Хоть песок…»
✅ Знак человека! Текст этой статьи написан без использования ИИ.
Уважаемые подписчики, алгоритм Яндекс Дзена таков, что даже если статья полезная, а лайков мало, то она не показывается и уходит в "серую зону". Благодарю всех, кто нажимает на "палец вверх", — это помогает LiterMort нести просвещение и дальше!
Канал LiterMort выступает против экстремизма в любых его проявлениях. Канал поддерживает Россию, её нравственные и правовые свободы и Конституцию РФ. LiterMort и его автор не поддерживают те субкультуры, которые признаны незаконными в РФ.
Благодарю за прочтение!
✅ Уважаемые подписчики, пожалуйста, соблюдайте вежливость в комментариях.