Серый, вязкий рассвет нехотя сочился сквозь мокрое стекло. В Кемерове зима в этом году притворилась затяжной осенью: вместо хрусткого снега и морозного солнца – бесконечная слякоть, ледяной дождь, барабанящий по подоконнику назойливым, тоскливым ритмом. Марина, не зажигая света, сидела на кухне, в старом, продавленном кресле, и смотрела на экран планшета. Пальцы, привыкшие к теплу бильярдного сукна и холодной гладкости шаров, застыли над изображением.
Фото было мутное, сделанное впопыхах. На нём её Евгений, в своей дурацкой клетчатой рубашке, держал в руке раскрытый паспорт. Он улыбался криво, самодовольно. Но паспорт был не его. Марина увеличила снимок. Александр Войцеховский. Дата рождения, место выдачи… Всё было до боли знакомо. Александр Войцеховский. Её подопечный. Умерший три месяца назад от сердечного приступа в своей одинокой квартире на проспекте Шахтёров.
Она нашла это фото случайно, поздно вечером. Евгений оставил свой старый планшет на зарядке, и всплыло уведомление из облачного хранилища. «Новые фото добавлены». Рука дрогнула, нажала. И вот.
Из спальни доносилось ровное, сытое посапывание. Евгений спал. Он всегда спал крепко, сном человека, которому не о чем беспокоиться. За последние пять лет, с тех пор как его «временно» сократили на заводе, он превратил беззаботность в профессию. А Марина превратилась в ломовую лошадь, которая тащила этот воз. Ей было пятьдесят восемь, она социальный работник с тридцатилетним стажем, и она устала. Устала так, как устают не от работы, а от жизни.
Она медленно отложила планшет. Холод от плитки на полу поднимался по ногам. Дождь за окном не прекращался. Это была не та чистая, освежающая вода, а грязная кемеровская изморось, смешанная с угольной пылью, которая, казалось, въелась в сами стены домов. Меланхолия, ставшая её второй кожей, сгустилась до физического ощущения кома в горле.
Марина встала и бесшумно прошла в спальню. Евгений лежал, раскинувшись на её половине кровати. Лицо во сне было почти мальчишеским, беззащитным. Десять лет назад, когда они сошлись, это лицо сводило её с ума. Он был моложе на семь лет, остроумный, лёгкий на подъём, мастер комплиментов. Она, только что пережившая тяжёлый развод, вцепилась в эту лёгкость, как утопающий в спасательный круг. Он пришёл в её двухкомнатную квартиру с одним чемоданом и огромным букетом хризантем. Сказал, что такая женщина, как она, не должна быть одна.
Она смотрела на него сейчас и не чувствовала ничего, кроме ледяного отчуждения. Где тот мужчина? Куда он делся? Или его и не было никогда? Был только этот – ленивый, привыкший к комфорту, мастерски играющий роль жертвы обстоятельств.
Она вернулась на кухню и поставила чайник. Заскрипела дверца шкафчика, звякнула чашка. Шум разбудил его.
– Мариш? Ты чего не спишь? – голос из спальни был сонным, капризным. – Который час?
– Пора вставать, – ровно ответила она, не оборачиваясь.
Через пару минут он появился на пороге кухни. В мятых семейных трусах, взъерошенный. Потёр глаза, зевнул.
– Опять эта слякоть… Погодка – швах. Кофе сделаешь?
Он плюхнулся на стул, не замечая её застывшего лица. Она молча достала банку с кофе, насыпала в турку. Запах готовящегося напитка всегда её успокаивал, но не сегодня. Сегодня он казался горьким и чужим.
– Слушай, я вчера с парнями созванивался, – начал он своим обычным тоном, которым предварял очередную просьбу. – Тут темка одна наклёвывается. Непыльная. Небольшие вложения нужны на старте, но отдача – ого-го. Тысяч пятьдесят бы…
Она поставила турку на плиту и повернулась к нему. Посмотрела прямо в глаза.
– Евгений. Чей паспорт на фотографии?
Он моргнул. Сонливость с его лица слетела мгновенно. На её месте проступила настороженность.
– Какой фотографии? Мариша, ты о чём? Тебе приснилось что-то?
– На твоём планшете. Фотография, где ты держишь паспорт Александра Войцеховского.
Его лицо окаменело. Он попытался улыбнуться, но вышло жалко.
– А-а-а, это… Это старая история. Саня Войцеховский, помнишь, я тебе рассказывал? Друг мой старый. Мы с ним… да мы с ним хотели одно дельце замутить, давно ещё. Он просил паспорт сфотографировать для оформления документов. А что такое?
– Мой подопечный, Александр Войцеховский, умер три месяца назад, – отчеканила она. – Он был одинок. У него не было друзей, которые называли бы его Саней. И уж тем более не было дел с тобой.
Евгений вскочил.
– Да что ты себе напридумывала! Мало ли в Кемерове Александров Войцеховских! Ты вечно всё усложняешь! Вечно ищешь подвох! Я тебе что, преступник какой-то? Я тут для тебя, для семьи стараюсь, ищу варианты, а ты…
Он начал ходить по маленькой кухне, размахивая руками. Это была его излюбленная тактика – перевести стрелки, вызвать у неё чувство вины. Раньше это работало. Она начинала сомневаться, извиняться, успокаивать его. Но не сегодня. Сегодня внутри неё что-то сломалось или, наоборот, выстроилось в несокрушимую стену.
– Ты не ответил на вопрос, – её голос был тихим, но твёрдым, как бильярдный шар перед ударом.
– Да нет никакого вопроса! – взвизгнул он. – Это просто совпадение! Ты со своей работой совсем с ума сошла, у тебя везде твои старики мерещатся!
Марина молча взяла планшет, открыла фото и протянула ему.
– Это он. Я оформляла свидетельство о его смерти. Я видела его паспортное фото десятки раз. Это он, Женя.
Он уставился на экран, потом на неё. В его глазах мелькнул страх, а за ним – злая, загнанная ненависть.
– И что? – выплюнул он. – Ну, он. И что с того? Тебе какое дело?
Кофе убежал, заливая плиту и шипя. Запах гари наполнил кухню. Марина не шелохнулась. Она смотрела на него, и в голове, как в замедленной съёмке, проносились последние десять лет.
Вот они в парке. Он дарит ей дурацкого плюшевого мишку, и она, сорокавосьмилетняя серьёзная женщина, смеётся, как девчонка. Вот он впервые остаётся у неё ночевать, и утром говорит, что никогда не ел такой вкусной яичницы. Вот он приносит первую зарплату с нового места, куда она его устроила через знакомых. Они покупают этот самый планшет, и он обещает, что теперь-то у них всё будет хорошо.
А потом «было» сменилось на «стало».
Его уволили. Он долго и красочно рассказывал о несправедливости начальника, о кознях коллег. Она верила, жалела. Кормила его, одевала, давала деньги на «мелкие расходы». Он лежал на диване, смотрел сериалы и говорил, что «ищет себя». Поиск затянулся на годы. Её зарплата социального работника была небольшой, но стабильной. Её хватало на двоих, если экономить. Она экономила. Отказалась от отпуска, от новой одежды, от встреч с подругами в кафе. Её мир сузился до маршрута «дом-работа-магазин-дом».
Он становился всё требовательнее. Ему нужны были деньги на «представительские расходы» для встреч с «нужными людьми». На новый телефон, потому что старый «тормозит и позорит его». На оплату каких-то «курсов по инвестициям», которые ни к чему не привели. Любая её попытка поговорить о деньгах натыкалась на стену обид и обвинений. «Ты меня попрекаешь куском хлеба!», «Я для тебя стараюсь, а ты не веришь в меня!», «Ты хочешь, чтобы я пошёл грузчиком за копейки и окончательно сломался?».
Она стала похожа на выжатый лимон, о котором читала в психологических статьях. Пустая, обессиленная, эмоционально истощённая. Он изолировал её от родственников, поссорив с сестрой из-за пустяка. Он критиковал её подруг. Её единственной отдушиной остался бильярдный клуб «Пирамида» в старом ДК, куда она ходила раз в неделю по четвергам. Там, под тусклыми лампами, среди стука шаров и запаха мела, она могла побыть собой. Не «Маришей», которая всем должна, а Мариной Аркадьевной, которая умеет рассчитать траекторию, сделать точный удар и загнать сложный шар в лузу. Бильярд требовал холодного расчёта и твёрдой руки. Этих качеств ей отчаянно не хватало в жизни.
И вот теперь этот паспорт. Паспорт несчастного, одинокого старика, которому она носила продукты и помогала оформлять субсидию. Человека, чью смерть она переживала как личную потерю.
– Мне есть дело, – сказала она, наконец, отрывая взгляд от его перекошенного лица. – Я сегодня иду на работу. Мне нужно заехать к Наталье Петровне, у неё давление скачет. А потом я вернусь. И я хочу, чтобы к моему возвращению тебя здесь не было.
Он опешил.
– Что? Ты… ты меня выгоняешь? После всего, что я для тебя сделал?
Это было так абсурдно, что Марина чуть не рассмеялась.
– Что ты сделал, Женя? Что?
– Я был рядом! Я поддерживал тебя! С кем бы ты была все эти годы? С кошками? Ты бы свихнулась от одиночества в своей конуре!
Он наступал, а она не отступала. Впервые.
– Я и была одна, Женя. Все эти годы. Только мне приходилось ещё и обслуживать взрослого, здорового мужика. Собирай вещи.
Она развернулась, взяла с вешалки плащ и сумку и вышла из квартиры, оставив его стоять посреди угарной вони сбежавшего кофе.
На улице дождь превратился в ледяную крупу. Дворники с трудом справлялись с потоками грязной воды на лобовом стекле. Марина вела машину, вцепившись в руль побелевшими пальцами. Она ехала по Советскому проспекту, мимо серых, мокрых зданий, и город казался ей декорацией к её собственной разрушенной жизни.
Наталья Петровна, её самая старая подопечная, жила в хрущёвке на другом конце города. Ей было под девяносто, и она почти не выходила из дома. Марина открыла дверь своим ключом.
– Наталья Петровна, это я, Марина Аркадьевна!
В квартире пахло корвалолом и старым деревом. Из комнаты, шаркая тапками, вышла крошечная, высохшая старушка в тёплом платке.
– Мариночка, деточка, пришла! А я уж заждалась. Давление опять шалит, голова кружится…
Марина помогла ей сесть, измерила давление. Тонометр показал высокие цифры. Она дала ей таблетку, налила воды.
– Надо лежать, Наталья Петровна. Давайте я вам постель поправлю.
Пока старушка пила воду, Марина оглядела комнату. Старая мебель, стопка книг, фотографии в пыльных рамках на стене. На одной из них – молодой бравый военный. Муж Натальи Петровны, погибший в Афганистане.
– Всё на него смотрю, – прошептала старушка, проследив её взгляд. – Думаю, как бы мы жили, если б вернулся. Наверное, хорошо бы жили. Он меня на руках носил. Ни одного худого слова я от него не слыхала. Всё для меня, всё в дом.
Марина сглотнула ком.
– Я вам суп сварила, привезла. И хлеба свежего. Сейчас разогрею.
Она прошла на кухню, такую же маленькую, как её собственная. Достала контейнер с куриным бульоном. Стоя у плиты, она вдруг поняла, что завидует Наталье Петровне. У той хотя бы были воспоминания о настоящей любви и заботе. А что было у неё? Десять лет иллюзий, которые сегодня разлетелись вдребезги. Фотография с чужим паспортом стала той последней каплей, тем последним щелчком, который обрушил всю конструкцию её жизни.
Она знала, что Евгений использует паспорт Войцеховского. Скорее всего, для какой-то махинации. Может, оформляет микрозаймы на мертвеца. В её практике социального работника и не такое встречалось. Люди в отчаянии или от жадности шли на всё. Но то, что в это был впутан её мужчина, человек, с которым она делила постель и стол, было за гранью. Это было предательством не только её, но и памяти тех беззащитных людей, которым она пыталась помочь.
Она накормила Наталью Петровну, убрала в квартире, сходила в аптеку. Механические, привычные действия успокаивали. К обеду она закончила и, попрощавшись, вышла на улицу. Дождь прекратился, но небо было по-прежнему низким и тяжёлым.
Возвращаться домой не хотелось. Мысль о том, что придётся снова видеть Евгения, спорить, слушать его обвинения, была невыносимой. Она поехала в другую сторону. Туда, где ей всегда становилось легче.
Бильярдный клуб «Пирамида» днём был почти пуст. В полумраке зала горели только две лампы над дальними столами. Пахло табаком, мелом и чем-то ещё – старым, уютным. За стойкой дремал администратор. Марина кивнула ему, взяла из ячейки свой личный кий в потёртом чехле и прошла к любимому столу у окна.
Она расставила шары. Идеальная, плотная пирамида. Белый биток замер в ожидании. Она натёрла кий мелом. Руки слегка дрожали. Первый удар – разбивка. Грохот столкнувшихся шаров эхом прокатился по залу. Красиво. Шары раскатились по сукну, заняв свои позиции. Игра началась.
Она играла одна. Партия за партией. Она не думала о счёте. Она думала о геометрии. О траекториях. Вот этот шар, застрявший у борта, – это её страх. А этот, почти в лузе, – её усталость. А тот, который перекрывает все удобные удары, – это Евгений. Проблема, которую нужно решить. Не силой. Силой здесь не возьмёшь, загонишь себя в тупик. Нужен расчёт. Точный, холодный. Найти правильный угол, правильную силу удара. Иногда нужно ударить не по самому шару, а по другому, чтобы тот, в свою очередь, выбил проблемный на нужную позицию. Сыграть от борта. Сделать «свояка».
Она играла, и хаос в её голове постепенно уступал место порядку. Каждое движение кия, каждый щелчок шара были шагами к решению. Она проигрывала свою жизнь на этом зелёном сукне. Вот её ошибка – слишком мягкий удар, позволивший ему занять удобную позицию. Вот её упущенная возможность – она не заметила простой комбинации и полезла на сложную, невыполнимую. А вот её единственный шанс – сложный дуплет, рискованный, но единственно верный.
Она вспомнила фразу, которую Евгений как-то бросил в ссоре, когда она отказалась брать кредит на его очередной «проект»: «Да что с тобой делить-то? Квартира твоя, дача твоя. Даже развестись с тобой невыгодно, делить нечего!». Тогда ей стало обидно. А сейчас она поняла всю чудовищную суть этих слов. Он смотрел на неё не как на женщину, не как на партнёра, а как на актив. Актив, который перестал приносить желаемую прибыль. И он начал искать другие источники дохода. Такие, как паспорт мёртвого старика.
Она играла часа три. Руки перестали дрожать. Взгляд стал ясным и сфокусированным. Она загнала последний шар в лузу. Резкий, точный удар. Шар исчез с глухим стуком. Игра окончена.
Она вернулась домой уже в сумерках. В квартире было тихо. Слишком тихо. На кухонном столе лежала записка, написанная размашистым почерком на вырванном из блокнота листке.
«Марина, ты пожалеешь об этом. Я отдал тебе лучшие годы. Ты неблагодарная. Удачи тебе с твоими кошками».
Она скомкала записку и бросила в мусорное ведро. Прошла по квартире. Его вещей не было. Исчезли его одежда, его дурацкие гантели, его игровая приставка, которую она купила ему на день рождения. И планшет. Он забрал всё, что считал своим.
Марина открыла шкаф в спальне. Её половина была забита старыми, вышедшими из моды платьями. А его половина, где ещё утром висели его рубашки и джинсы, была пуста. Там остался только запах его парфюма – терпкий, дешёвый, и почему-то сейчас он казался запахом лжи.
Она подошла к окну. Снег. К вечеру наконец-то пошёл настоящий, густой, белый снег. Он медленно падал на тёмный город, укрывая грязь, слякоть, уродливые проплешины земли. Он очищал мир.
Марина смотрела на падающий снег, и впервые за долгие месяцы ей стало легко дышать. Впереди была неизвестность. Одиночество. Финансовые трудности – теперь ей снова придётся рассчитывать только на себя. Но это было честное одиночество, а не фальшивая жизнь вдвоём. Это была её собственная жизнь, которую она только что отыграла, как самую сложную партию на бильярде. И выиграла.
Она не знала, что будет делать с информацией о паспорте. Сообщит ли в полицию? Это был ещё один сложный удар, траекторию которого предстояло рассчитать. Но сейчас это было неважно. Сейчас важно было то, что в её доме, в её жизни, снова стало тихо. И этот покой был дороже любых иллюзий.
Она достала из шкафчика бутылку старого коньяка, которую хранила для особого случая. Налила немного в бокал. Подошла к окну, глядя на то, как преображается под снегом её город. Кемерово становился белым, чистым, почти сказочным.
Она сделала маленький глоток. Коньяк обжёг горло. Она не чувствовала себя ни победительницей, ни жертвой. Она просто чувствовала себя собой. Мариной Аркадьевной. Женщиной, которая знает цену точному удару. И которая больше никогда не позволит никому играть на её поле по чужим правилам.