Тени фотоальбома
Вечер опустился над домом мягким бархатным покрывалом. В гостиной, залитой тёплым светом настольной лампы, пахло старой бумагой, воском и лёгким ароматом ромашкового чая. Разбросанные по дивану и полу фотографии казались осколками другого времени, другого мира.
Альбина смеялась, показывая на снимок, где ей лет пять: на ней огромная мамина шляпа, бант больше собственной головы, губы намазаны маминой помадой, а брови — гуталином для обуви, чтобы они были ярче и сочнее, как ей тогда казалось.
— Смотри, Рус, я же говорила, что этот бант был! А ты не верил!
Руслан улыбался, но его улыбка была немного отстранённой. Он перелистывал страницы альбома, и с каждой фотографией в нём нарастало странное, щемящее чувство.
Вот Марсель на первом месте в олимпиаде по математике — гордый, с медалью на шее, мама обнимает его, сияя. Вот Альбина в новом платье на выпускном садика — вся в бантах и кружевах, как куколка. А вот он... Вот он где? А, вот — на заднем плане, на групповом фото у картатая с няняем (дедушка с бабушкой) в деревне после окончания восьмого класса. Стоит чуть в стороне, в простой рубашке, лицо серьёзное, не по-детски взрослое.
— Мама тебя всегда наряжала, как принцессу, — тихо сказал он, касаясь пальцем фотографии Альбины.
— Ну да, — она улыбнулась, не замечая его настроения. — Помнишь, это платье с рюшами? Я его так ненавидела! Хотела джинсы, как у тебя.
Руслан молча кивнул. Да, у него были «джинсы». Те самые, что бабушка покупала на рынке, на два размера больше, «на вырост». А это платье, которое так «ненавидела» Альбина, стоило как ползарплаты дедушки. А он тогда до судорог в животе хотел джинсы «Мальвинки» и модные кроссовки, как у Марселя. Мама, когда приезжала, отмахивалась: «Вот вырастешь, начнёшь с девочками встречаться — тогда и купим «Мальвинки». И когда он, наконец, начал встречаться с девочками, мама как раз приехала. Услышав его просьбу, она лишь вздохнула: «Сынок, время сейчас нестабильное, надо потерпеть». Так и не купила.
Даже джинсы, которые бабушка мне купила, она приобрела на мои же деньги. А всё потому, что незадолго до этого я нашёл заблудившегося лающего щенка. Мне показалось, что это была девочка породы немецкая овчарка, которая в то время была очень модной. О настоящей породе я узнал лишь тогда, когда она подросла и вместе с привязанным во дворе Шариком (кобелём-дворнягой) решила обзавестись потомством.
Тогда же я был на седьмом небе от счастья! Я сиял от радости, представляя, как продам породистых щенков и наконец куплю себе то, о чём давно мечтал.
Но мои планы разрушили дядя с двоюродным братом. Они объявили, что эта «овчарка» Эльза — вовсе не овчарка. Я спросил: «Почему?» Они ответили, что она и сама была помесью дворняги и овчарки, а теперь, подросши, пошла по стопам своих родителей. Я был в ярости и не мог успокоиться, но делать было нечего — пришлось смириться с горькой правдой.
Вскоре бабушка заявила, что от собаки нужно избавиться, пока двор не превратился в настоящий псарник. Она предложила мне самому продать Эльзу, раз я был так уверен, что она породистая, да ещё и в таком интересном положении. Я с радостью согласился. Бабушка была опытной продавщицей: она постоянно ездила по Оренбуржью, скупала на рынках пуховые платки и с выгодой перепродавала их приезжая уже в родной город.
Раннее субботнее утро было наполнено предвкушением. Солнце еще только прогревало двор, а я уже сидел на старом, шершавом от времени деревянном заборе, нервно постукивая пятками по воротам. Сердце колотилось где-то в горле от смеси надежды и страха. Сегодня была важнейшая миссия — мы всей семьей, с бабушкой, дедушкой и, конечно же, с моей любимицей Эльзой, отправились на базар.
Сама Эльза, смущенно виляя хвостом, сидела у моих ног, ее умные карие глаза смотрели на меня с безграничным доверием, от которого наворачивались слезы. Я гладил ее по голове, шепча слова ободрения, которые были нужны скорее мне самому.
Базар в тот день был настоящим морем людей, звуков и запахов. Воздух гудел от торга, смешивая аромат свежего хлеба и моих вкусных и любимых беляшей. К нашему «островку» то и дело подплывали любопытные. Каждый новый человек заставлял мое сердце замирать.
— Ну и что это за овчарка? — скептически хмыкал какой-то дядя в засаленной фуражке. — На дворняжку смахивает.
— Вроде похожа, — неуверенно говорила другая, прищуриваясь. — А документы, родословная у нее есть?
Мои ладони стали влажными. Я не особо понимал, что такое эта «родословная», но по тону вопроса чувствовал, что ее отсутствие — мой главный промах. Я лишь молча кивал что типа есть, сжимая в кармане кулаки, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам. Каждое такое слово было будто уколом. Я ловил на себе взгляды бабушки и дедушки и отводил глаза, чувствуя, как моя уверенность тает с каждой минутой, словно сахар в стакане с чаем. Эльза, чувствуя мое напряжение, тыкалась мокрым носом мне в ладонь, и от этой простой ласки комок подкатывал к горлу.
И вот, сквозь общий гомон пробился звонкий мальчишеский голос.
— Папа, смотри! Овчарка!
К нам пробирался парнишка лет десяти, его глаза горели таким восторгом, что, казалось, могли поджечь весь базар. Он смотрел на Эльзу не как на товар, а как на чудо.
— Я всю жизнь о такой мечтал! — затаив дыхание выпалил он, даже не здороваясь. — Просто не находил себе места, всех родителей просил! Можно?
Он упал на колени перед собакой, и Эльза, как будто почувствовав его искренность, сразу же принялась облизывать ему лицо. Он смеялся, а у меня на душе происходило что-то невообразимое. Это был тот самый, идеальный покупатель. Тот, кто видел в ней не помесь, а верного друга.
Мы быстро сторговались. Я назвал цену, он даже не торговался, лишь счастливо кивал, не отрывая восторженного взгляда от своего нового счастья. Передавая ему поводок, я, стараясь казаться взрослым и опытным продавцом, важно добавил:
— И… и возможно, она скоро принесет потомство. Будут щенки.
Глаза мальчика расширились до предела. Казалось, он готов был заплатить вдвое больше от одной этой новости. Он обнял Эльзу за шею, что-то радостно шепча ей на ухо.
Когда мы уезжали, я смотрел в сторону колхозного базара сидя на санях дедушкиного Орлика на удаляющуюся толпу людей. В груди было странно и пусто. Звенящая монета в кармане внезапно почувствовал холод и тяжесть. Я продал не просто собаку. Я продал свои мечты о богатстве, которые оказались не такими сладкими, как я представлял. Но где-то там, в облаке пыли, шел мальчик, который только что купил себе мечту. И, возможно, это было правильнее.
Он перевернул страницу. Вот они все вместе — редкий кадр. Мама в центре, обнимает Марселя и Альбину. Руслан стоит чуть поодаль, руки в карманах, взгляд в сторону. Ему лет десять. Именно в том году он в последний раз просился жить с ними.
"Вы постоянно деретесь, я с вами двумя не справляюсь", — сказала тогда мама, гладя его по голове. А потом дала денег на мороженое. Он не купил мороженое. Просидел с этими деньгами на крыльце бабушкиного дома, пока не стемнело.
— Рус? Ты чего притих? — Альбина коснулась его плеча.
— Да так... — он отстранился, встал, подошёл к окну. — Вспомнилось...
За стеклом была тихая осенняя ночь. Где-то там, в столице, сиял огнями Марсель. В Уфе со снохой Наташей, в своей уютной квартирке, возможно, уже обустраивалась новая жизнь их дочери Арины. А он стоял здесь, в этом доме, с больной матерью и альбомом воспоминаний, которые были общими, но почему-то такими разными для каждого.
— Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — мне всегда казалось, что у вас с Марселем была другая мама. Не та, что приезжала ко мне на выходные.
Альбина замолчала. В комнате стало тихо, слышно только тиканье старых часов на стене.
— Что ты имеешь в виду? — наконец спросила она осторожно.
— Ту маму, что на этих фото — весёлую, улыбающуюся, которая водила вас в парк, покупала красивые вещи... — он обернулся, и в его глазах стояла боль, которую он так долго прятал. — У меня была другая. Та, что уставала с работы, что привозила мне гостинцы и быстро уезжала, потому что вас ждали дома.
Альбина смотрела на него, и постепенно до неё начало доходить глубина этой боли. Она видела фотографии, но не видела пустоты между ними. Не видела, как её брат стоял в стороне, всегда немного чужой в собственной семье.
— Рус, я... я не знала...
— А что было знать? — он горько усмехнулся. — Что мне было восемь лет, когда я впервые осознал, что живу не с мамой? Что я считал дни до выходных, когда она приедет? Что завидовал вам, потому что вы могли ссориться с ней, а я должен был быть идеальным сыном на два дня в неделю?
Он говорил тихо, но каждое слово падало в тишину комнаты тяжёлым камнем. Альбина видела, как дрожат его руки, сжатые в кулаки.
— И самое смешное, — продолжал он, — что я её понимал. Даже тогда, ребёнком, понимал, что ей тяжело. Что она разрывается между работой, вами, мной... И я старался не мешать. Не просить лишнего. Не болеть. Не плакать.
Он подошёл к альбому, ткнул пальцем в свою фотографию на школьном выпускном.
— Смотри. Бабушка купила мне этот костюм. Мама прислала деньги, но не приехала. У тебя был выпускной в садике тот же день.
Альбина вспомнила тот день. Мама действительно металась между двумя городами. Приехала к ней на выпускной, уставшая, измотанная. А вечером уехала обратно — к Руслану. Но она не знала, что он тоже выпускался. Не знала, что он ждал.
— Прости, — прошептала она. — Мы не знали...
— Я не виню вас, — он сел в кресло, сгорбившись. — И её не виню. Просто... иногда так тяжело. Смотреть на эти фотографии и понимать, что я всегда был немного не в кадре. Буквально и образно говоря.
Альбина подошла, опустилась на корточки перед ним, взяла его руки в свои.
— Ты был в кадре, — сказала она твёрдо. — Всегда. Просто мы были слишком эгоистичными, чтобы это заметить. Мама... мама любила тебя так же сильно. Просто по-другому. Ты был её тихой гаванью. Тем, кого она не могла испортить своей усталостью, своим раздражением.
Она перелистнула альбом, нашла другую фотографию — мама обнимает Руслана, прижавшись щекой к его голове. На её лице — не усталость, а покой.
— Смотри. Она с тобой всегда была такой... спокойной. С нами она должна была быть сильной, весёлой, идеальной. А с тобой могла просто быть.
Руслан смотрел на фотографию, и постепенно напряжение стало уходить из его плеч. Да, может быть оно и так. Да может быть его детство не было лишённым любви. Оно было другим. Более тихим, более взрослым, более одиноким. Но не лишённым.
— Спасибо, — прошептал он. — Я, наверное, нагнал на тебя тоску.
— Не надо, — она обняла его. — Спасибо тебе, что сказал. Что не держал в себе.
За окном проехала машина, луч фар мелькнул по стенам комнаты, осветив разбросанные фотографии. Они сидели так, два взрослых человека, пересматривая не просто старый альбом, а всю свою историю. И понимая, что любовь — она разная. Она может быть громкой и яркой, как у Альбины. Или тихой и преданной, как у Руслана. Но от этого она не становится меньше.
Где-то в глубине дома тихо позвала мама. Они переглянулись и улыбнулись — уже по-новому, с пониманием того, что теперь они не просто брат и сестра. Они два человека, которые наконец-то увидели друг друга.
Рассказ построен на реальных событиях
Оставайтесь с нами, ПОДПИСАВШИСЬ НА КАНАЛ.
Смотрите также:
Забытые воспоминания исцеляют и возвращают нас к жизни
Мамина рука узнала её щёку сквозь пелену болезни. Не плачь, доченька
Память, съеденная смогом. Возвращение в забытый ад