Возвращение
Поезд затормозил с протяжным скрежетом, будто нехотя соглашаясь на эту остановку. За окном проплывали виды: товарной станции, ржавые вагоны-заброшки, унылая надпись мелом на бетонной стене — название города "Три шурупа", которое когда-то вызывало тоску, а теперь щемящее чувство чего-то безвозвратно утраченного.
Альбина вышла из вагона, и её обдало запахом — свежескошенной травы с ближайшего поля, угольной пыли от проходящих грузовых составов и сладковатого дыма от сжигаемых листьев где-то на окраине. Воздух был густым, прохладным и невероятно знакомым, каждая молекула будто говорила: «Ты почти дома».
Она стояла на перроне, не решаясь сделать шаг. Чемодан с заевшим колесом казался неподъёмным. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание.
Она забрала с собой своих любимых кошек — Кефира и Белку. Ей предстоял еще путь в 120 километров до родного города, который она преодолевала на такси.
Такси неслось по трассе, оставляя за собой шлейф пыли и воспоминаний. Альбина прижимала к груди переноски с кошками — Кефира и Белки жалобно мяукали, чувствуя её напряжение. За окном мелькали бескрайние поля, знакомые до слёз. Вот тот самый поворот, где они с мамой останавливались собирать полевые цветы. Вот кривая берёза, под которой они прятались от внезапного летнего ливня.
Но чем ближе к городу, тем больше сжималось сердце. Воздух в салоне стал густым, сладковато-горьким — знакомый запах заводских выбросов, который она ненавидела с детства. Он пропитывал волосы, одежду, проникал глубоко в лёгкие. Альбина закашлялась, чувствуя, как горло сжимается от старой, детской ненависти к этому месту.
Вдалеке показались силуэты Шиханов, Торатау, Юрактау. Они стояли как немые стражи её прошлого. Именно там, у подножия Юрактау, мама учила её различать душистые травы: "Вот это чабрец, доченька, он от простуды. А это зверобой — для сердца", собирая душистые травы для вкусного чая.
Кошкам стало плохо — они беспокойно метались в переносках. Таксист, угрюмый мужчина с потрескавшимися от ветра губами, бросил через плечо:
— У вас свои проблемы, а у нас тут каждый день дышим этой гадостью. Детей своих некуда девать.
Альбина молча кивнула, глядя на приближающиеся трубы химического комбината. Чёрные дымы стелились над городом, как похоронный саван. Она чувствовала, как её решимость тает с каждым вдохом этого отравленного воздуха. Что она делает? Зачем вернулась в этот ад, из которого с таким трудом выбралась?
Город встретил их серыми панельками с осыпающейся штукатуркой, разбитыми дорогами, унылыми лицами прохожих. Всё было точно как в её кошмарах.
«А что, если он не приехал? А что, если приехал и сейчас начнёт кричать? А что, если мама...» Мысли путались, создавая кашу из страха и стыда.
Но чем ближе она подъезжала к городу, тем сильнее сжималось сердце. На нее, как болотная тень, нахлынул удушливый смог, окутавший улицы густой паутиной. Этот знакомый, ненавистный запах заводов, от которого она задыхалась в детстве и от которого так отчаянно хотела убежать. Казалось, она не ехала вперед, а проваливалась в прошлое, от которого когда-то бежала изо всех сил. Старая боль вернулась, давя на виски, но пути назад уже не было.
Встреча
Автовокзал представлял собой унылое здание из серого бетона с разбитыми стеклами и граффити на стенах. Пахло бензином, жареной выпечкой и тем самым, знакомым до тошноты, промышленным смогом.
Вдруг в толпе встречающих она увидела его. Руслан стоял у старой «Лады», прислонившись к капоту. Он не махал, не улыбался. Просто смотрел. Его лицо было таким усталым, что казалось, он постарел на тридцать лет за эти года что она его не видела.
Их взгляды встретились. В его глазах не было ни злости, ни упрёков. Только глубокая, всепоглощающая усталость. Это было хуже любого крика.
Как будто он несёт на плечах весь груз этого умирающего города.
Их взгляды встретились. В его глазах не было радости, не было гнева — только глубокая, всепоглощающая усталость. Он медленно выпрямился, сделал несколько шагов навстречу.
— Привезла хвостатых, — это было первое, что он сказал. Голос хриплый, прокуренный.
— Да, — Альбина поставила переноски на асфальт. Кошкам стало хуже — они метались, царапая пластик. — Им плохо от этого воздуха.
— Всем тут плохо, — безразлично бросил он. — Сажайся.
Он взял её чемодан — единственную напоминание о её питерской жизни — и швырнул его в багажник с таким видом, будто хоронил последние следы её свободы.
Дорога домой
Машина пахла бензином и лекарствами. Молчание в салоне было густым, тяжёлым, давящим. Альбина смотрела в окно, узнавая и не узнавая родные улицы. Вот закрытый кинотеатр, у которого они тусовались в юности. Вот школа, где она мечтала уехать в большой город. Вот аллея, где они с мамой гуляли по вечерам.
— Как мама? — наконец выдавила она, ломая тишину.
— Плохо, — коротко бросил Руслан, не отрывая глаз от дороги. — Сегодня утром не узнала меня. Спросила, где её сын Руслан, маленький.
Он сказал это без эмоций, ровным, уставшим голосом, от которого стало мурашками по коже.
— Прости, — прошептала Альбина, сама не зная, за что именно она просит прощения. За всё. За то, что не была рядом. За то, что приехала только сейчас. За то, что сломалась.
— Не мне, — он резко повернул руль, заворачивая на их улицу. — У мамы проси, если сможешь.
Они подъехали к дому. Тому самому, с покосившимся забором и ромашками у крыльца, которые теперь поникли, будто от горя. Руслан заглушил двигатель. В салоне воцарилась тишина, нарушаемая только тиканьем остывающего мотора.
— Готова? — спросил он, глядя на дом.
Альбина кивнула, сжимая пальцы в бессильных кулаках. Нет. Она не была готова. Но выбора не было.
Порог
Дом встретил её тем же запахом, что и в детстве — яблоками, лавандой и воском. Но теперь к нему примешивались резкие ноты лекарств и чего-то нездорового, сладковато-прелого.
В прихожей стояла тётя Таня. Увидев Альбину, она всплеснула руками, и на её глазах выступили слёзы.
— Родная моя! Наконец-то!
Она обняла Альбину так крепко, так по-матерински, что у той снова подступил ком к горлу.
Из комнаты донёсся тихий, прерывистый голос:
— Кто там? Таня? Руслан пришёл?
Сердце Альбины замерло. Она медленно, как во сне, двинулась на голос.
Мама сидела в кресле у окна, укутанная в тот самый синий плед. Она была такой маленькой, такой хрупкой, будто её косточки вот-вот разлетятся. Её руки, когда-то были такие сильные, теперь беспомощно лежали на коленях. Но самое страшное были глаза. Пустые, мутные, невидящие.
— Мама, — прошептала Альбина, останавливаясь в дверях. — Это я.
Женщина медленно повернула голову. Её взгляд скользнул по Альбине, не задерживаясь.
— А Руслан где? — спросила она тревожно. — Он в школе должен скоро быть. Пора обед готовить.
Альбина закрыла рот рукой, чтобы не закричать. Мама не просто её не узнала. Мама вернулась в прошлое, где её дочери-подростка ещё не существовало.
Руслан, стоявший сзади, тихо сказал:
— Она так часто. То в прошлом, то в настоящем. Не пугайся.
Альбина сделала шаг вперёд, потом ещё один. Она опустилась на колени перед креслом, осторожно, будто боясь спугнуть.
— Мам, это я, Альбина. Твоя дочь.
Мать наклонилась, приглядываясь. Её сморщенные пальцы потянулись к лицу Альбины, коснулись щеки, провели по линии скулы.
— Альбина... — прошептала она, и в её глазах на мгновение мелькнула искра осознания. — Ты... за ромашками ходила? Замёрзла, наверное...
Искра погасла. Взгляд снова стал пустым.
— Таня, чаю, пожалуйста, — сказала она уже ровным, вежливым голосом. — Гостья у нас.
Альбина опустила голову на колени матери и заплакала. Тихо, беззвучно, от всей той боли, страха и вины, что копились все эти месяцы. Она чувствовала, как худенькая рука неуверенно гладит её по волосам.
— Не плачь, девочка, — бормотала мать. — Всё наладится. Руслан мой всё исправит. Он у него руки золотые...
Руслан отвернулся и вышел на кухню. Его плечи были напряжены до предела.
Вечер первого дня
Вечером, уложив мать спать, они сидели на кухне. Та самая кухня, где когда-то пили чай с мамиными пирогами, где смеялись, ссорились, строили планы. Теперь здесь пахло одиночеством и отчаянием.
Руслан молча пил чай из старой кружки с надписью «Лучшему папе». Альбина сидела напротив, не в силах вымолвить ни слова.
— Спасибо, что приехал, — наконец сказала она.
— А куда мне было деваться? — он поставил кружку с таким звоном, что она чуть не треснула. — Бросить её одну? Сдать в дом престарелых, как ты предлагала?
— Я не...
— Знаю, что не хотела, — он перебил её, но без злости. С констатацией факта. — Просто испугалась. Я тоже боялся. Каждый день боюсь.
Он посмотрел на неё, и впервые за этот день она увидела в его глазах не усталость, а боль. Такую же, как у неё.
— Она сегодня тебя назвала гостьей. А вчера меня — папой. Иногда она думает, что я её отец. Иногда — что я вообще чужой дядя.
— Рус...
— Мне страшно, — прошептал он, и его голос вдруг сломался. — Мне так страшно оставаться с этим один на один. Я не знаю, что делать. Как правильно. Как не сойти с ума.
Альбина встала, обошла стол и обняла его. Он сначала напрягся, потом обхватил её за плечи и прижался лбом к её рукаву. Так они сидели молча — два взрослых человека, разбитые обстоятельствами, насквозь пропахшие болью и лекарствами, но наконец-то не одни.
За окном совсем стемнело. В доме было тихо, только слышалось ровное, тяжёлое дыхание спящей матери.
Альбина посмотрела на брата и поняла: она не приехала помогать. Она приехала разделить ношу. И в этом был единственный смысл её возвращения.
Рассказ построен на реальных событиях
Оставайтесь с нами, ПОДПИСАВШИСЬ НА КАНАЛ.
Смотрите также:
История человека, который слишком поздно понял, что быть сильным — значит быть одиноким
Его наказали за то, что он не бросил мать. История одного сына, которого забыли свои