Первое утро
Тишину медленно разорвал нарастающий гул проезжающей машины, перешедший в протяжный вопль. И этот вопль обрушился на улицу хрюкающими, поносящими всё на своём пути криками, грохотом баса — в котором лишь угадывались отголоски искажённой песни.
Альбина вздрогнула, на мгновение не понимая, где она. Комната была чужой и знакомой одновременно — те же обои с блеклыми розами, тот же скрипучий платяной шкаф, та же щель под дверью, из которой в детстве дуло зимой. Но сейчас здесь пахло не её духами и книгами, а лекарствами, влажной уборкой и тихим отчаянием.
Она лежала на своей старой кровати, не в силах пошевелиться. Тело ломило от усталости и нервного перенапряжения предыдущего дня. Где-то за стеной послышался шорох, потом тихий, прерывистый голос матери: «Воды…»
Сердце Альбины ёкнуло. Она отбросила одеяло — то самое, стёганое, которое мама сшила ей к первому классу — и босиком вышла в коридор. Пол был холодным, шершавым под ногами.
Дверь в мамину комнату была приоткрыта. В синем свете утра, пробивавшемся сквозь занавески, Руслан уже сидел на краю кровати, поддерживая маму и поднося к её губам кружку с трубочкой. Его спина, в растянутой домашней футболке, казалась невыносимо хрупкой.
— Дай я, — прошептала Альбина, входя.
Он обернулся. Его лицо было серым от недосыпа, но в глазах уже не было вчерашней опустошённости. Была рутина. Привычная, ежедневная борьба.
— Не надо, справлюсь, — он попытался отстранить её, но рука дрогнула, и вода пролилась на простыню.
— Рус, дай мне, — она мягко, но настойчиво взяла кружку из его рук. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Его — шершавые, в царапинах и заусенцах. Её — ухоженные, с остатками питерского маникюра. Два разных мира в одном мучительном настоящем.
Мать безропотно сделала несколько глотков, её глаза были закрыты. Потом она отвернулась и прошептала: «Спасибо, Танюш…» Тётя Таня — их соседка, которая иногда подменяла Руслана.
Альбина почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она не была собой в этом доме. Она была призраком, тенью, чужим человеком, которого не узнают даже самые близкие.
Кошки
Из гостиной донёсся тревожный, жалобный мяук. Альбина вспомнила о Кефире и Белке. Она поспешила туда.
Кошки сидели посреди комнаты, прижавшись друг к другу. Их шерсть была взъерошена, глаза широко раскрыты от страха. Они дрожали — не от холода, а от чужого, враждебного пространства. Резкий промышленный запах, пропитавший всё вокруг, был для них пыткой. Белка, всегда более пугливая, забилась под кресло и не реагировала на зов.
Альбина опустилась на колени, пытаясь успокоить питомцев. Она гладила Кефира, бормоча ласковые слова, но сама чувствовала то же самое — желание спрятаться от этой суровой реальности.
— Им здесь тяжело, — произнёс Руслан, появившись в дверях. В руках он держал банки с кормом — дорогим питерским, который она привезла. — Воздух. Они чувствуют это острее нас.
— Я знаю, — её голос дрогнул. — Простите, мои хорошие, простите…
Она чувствовала себя предательницей. Привезла их из Питера в это гиблое место. Ради чего? Ради своего спокойствия? Чтобы было не так одиноко в этом круговороте боли?
Руслан молча открыл банки с кормом. Запах лакомства ненадолго отвлёк кошек. Они неохотно начали есть, всё ещё озираясь по сторонам. Он смотрел на них, и в его глазах читалась та же вина — он не мог дать им ничего лучшего.
Распределение обязанностей
После завтрака — овсянки, которую Альбина сварила на воде, потому что молоко в холодильнике оказалось скисшим — они сидели за кухонным столом. Между ними лежал листок бумаги от старого блокнота.
— Так, — Руслан ткнул в листок карандашом. — Я работаю с шести утра до трёх. Потом могу подменить. Тётя Таня может посидеть с трёх до пяти, пока я еду со смены. Потом я.
— А я? — спросила Альбина.
— Ты будешь с утра. Пока я на работе. И ночные дежурства. Ты же ночная сова по своей питерской привычке.
Он говорил сухо, по-деловому, но она слышала подтекст: «Ты была свободна полгода. Теперь твоя очередь».
Она кивнула.
— Хорошо. А лекарства? Расписание?
Он протянул ей ещё один листок — засаленный, испещрённый пометками. Там было расписано всё по часам: что, сколько, в какое время. Целый ритуал поддержания жизни.
Она смотрела на эти строчки, и её охватывал ужас. Это была её новая реальность. Без питерских кафе, без Instagram, без танцев и караоке. Только этот листок, больная мать и брат, который смотрит на неё с немым вопросом: «А ты выдержишь? Или сбежишь снова?»
— Я всё поняла, — сказала она, складывая листок. — Я справлюсь.
Он молча кивнул, встал и пошёл собираться на работу. А она осталась сидеть за столом, вглядываясь в строки расписания, как в свою новую, безрадостную биографию.
В кухне с радио полились тоскливые звуки башкирской музыки. Пронизывающий звук курая, будто окутывая весь этот болотный город, давал ему вторую жизнь и надежду. Казалось, сама его душа — рваная и печальная — определялась этими звуками. Альбина закрыла глаза, пытаясь заглушить их. Но они проникали внутрь, становясь саундтреком её покаяния.
Она приехала не для того, чтобы помогать. Она приехала, чтобы разделить ношу. И теперь эта ноша — тяжёлая, пропахшая лекарствами и болью — легла на её плечи по-настоящему. Пути назад не было.
Первые сутки
Звуки башкирской музыки сменился, тяжелым дыханием матери. Альбина сидела у её кровати на стареньком табурете, вцепившись пальцами в сиденье так, что суставы побелели. Ночь тянулась бесконечно. Каждый час нужно было проверять, не сползло ли одеяло, не пересохли ли губы, не нужно ли помочь повернуться на бок.
Она смотрела на мамино лицо — такое знакомое и такое чужое. Морщинки у глаз, которые когда-то лучились смехом, теперь были просто глубокими бороздами на бледной коже. Тонкие губы, которые пели ей колыбельные, теперь беззвучно шептали что-то невнятное. Альбина поймала себя на том, что пытается разглядеть в этих чертах ту маму, которую помнила, — энергичную, строгую, пахнущую свежей выпечкой и летним ветром. Но та женщина исчезла, растворилась в болезни и времени.
В четыре утра мама внезапно открыла глаза. Взгляд был ясным, осознанным.
— Альбиночка? — тихо позвала она.
Сердце Альбины заколотилось. Она наклонилась ближе, боясь спугнуть этот миг ясности.
— Я здесь, мам. Рядом.
— Ты приехала... — ладонь матери, легкая как птичье перо, коснулась её щеки. — Я тебя ждала. Так долго ждала...
Альбина не могла вымолвить ни слова, только прижалась к этой хрупкой руке, чувствуя, как слёзы катятся по лицу и смачивают простыню.
— Не плачь, доченька, — прошептала мама. — Всё будет хорошо. Ты же у нас сильная...
И тут же взгляд снова помутнел, ушёл куда-то вглубь себя. Рука бессильно упала на одеяло. Миг прошёл. Альбина осталась сидеть с этим обрывком счастья, таким острым и таким болезненным, что перехватывало дыхание.
Утром, когда Руслан вернулся с ночной смены, она молча показала ему на спящую мать. Он кивнул, ничего не спрашивая, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на надежду.
Кошачья тоска
Кефир и Белка всё ещё не могли привыкнуть к новому дому. Они ходили за Альбиной по пятам, жалобно мяукая, пугаясь каждого скрипа половиц.
Как-то раз Белка пропала. Альбина обыскала весь дом — под кроватями, в шкафах, за диваном. Сердце бешено колотилось от страха. Она представляла, как кошка выскочила на улицу и потерялась в этом чужом городе.
Она нашла её в маминой комнате, в самом дальнем углу за креслом. Белка сидела, прижавшись к стене, и тихо дрожала. Рядом валялась мамина старая шаль — видимо, кошка утащила её и устроила себе гнездо, ища утешения в знакомом запахе.
Альбина не стала её ругать. Она просто села рядом на пол, в пыль и паутину, и гладила дрожащую спину, понимая, что они с кошками чувствуют одно и то же — тоску по дому, страх перед неизвестностью, желание спрятаться от этого жестокого мира.
Руслан, проходя мимо, остановился в дверях.
— Привыкнут, — сказал он неожиданно мягко. — Всё привыкает. Даже к такому.
Он посмотрел на спящую мать, и Альбина впервые увидела в его глазах не усталость, а бесконечную, всепоглощающую нежность.
Расписание жизни
Листок с расписанием висел на холодильнике, примагниченный старым сувениром из Геленджика. Каждый выполненный пункт Альбина зачёркивала красным маркером. Получался своеобразный дневник их с мамой дней — из таблеток, ложек каши и смены белья.
9:00 — каша овсяная, полчашки
9:30 — таблетки синие, две штуки
10:00 — массаж спины
10:30 — смена белья
Она научилась различать мамины настроения по дыханию. Когда ровное и глубокое — значит, спокойна. Когда прерывистое — что-то болит или снится плохой сон. Когда поверхностное и частое — скоро проснётся, и нужно быть рядом.
Как-то раз, во время массажа, мама внезапно положила свою руку на её руку.
— Ты устала, дочка, — прошептала она. — Отдохни.
Альбина замерла. Это была не жалость, не бред. Это было то самое материнское чутьё, которое пробилось сквозь пелену болезни.
— Я не устала, мам, — соврала она, продолжая массировать худую спину.
— Врёшь, — слабо улыбнулась мама. — Я же мать. Я всегда знаю.
Этот момент стал переломным. Альбина поняла, что мама — не просто беспомощное тело, за которым нужно ухаживать. Она всё чувствует, всё понимает, просто не всегда может это показать.
Вечером, когда пришёл Руслан, Альбина не стала жаловаться на усталость. Она просто сказала:
— Сегодня был хороший день.
Он посмотрел на неё, на маму, мирно спящую в чистой постели, и кивнул. Впервые за долгое время в доме пахло не только лекарствами, но и чем-то похожим на надежду.
Она подошла к окну. На улице темнело. Заводские трубы выпускали в небо багровые дымы, но сегодня они казались ей не предвестниками конца, а просто частью пейзажа. Её пейзажа. Того, который она выбрала сама.
Кефир прыгнул на подоконник и уткнулся мордой в её ладонь. Наконец-то он перестал дрожать. Альбина погладила кота по тёплой спине, и её внезапно осенило: а ведь, может быть, они и правда смогут здесь жить. Не выживать, а именно — жить.
Рассказ построен на реальных событиях
Оставайтесь с нами, ПОДПИСАВШИСЬ НА КАНАЛ.
Смотрите также:
Память, съеденная смогом. Возвращение в забытый ад
История человека, который слишком поздно понял, что быть сильным — значит быть одиноким