Окончание воспоминаний Василия Васильевича Воейкова
24-го августа 1877 года Кавказская бригада выступила с генералом Скобелевым под Плевну. Очередь была идти вперед Владикавказскому полку Терского войска, но к нам присоединился еще эскадрон Терского войска конвоя Его Величества, который и пошел во главе Владикавказцев. Полковник Тутолмин сказал им по этому случаю маленькую речь.
Подойдя к Плевне, генерал Скобелев сделал беглую рекогносцировку, так сказать, представился туркам, и затем мы стали на бивуак. У деревни Богот войска собралось уже порядочно. Плевну бомбардировали усиленно, подготовляя ее к штурму на 30-е августа.
По временам слышалась кое-где ружейная перестрелка, это были лёгкие аванпостные стычки, наша пехота занимала выгодные позиции и окапывалась. Аванпосты мы выставили на левом фланге расположения наших войск, со стороны Кришенскаго редута. В виноградниках, где стояла и турецкая цепь, часовые относились совершенно хладнокровно друг к другу, иногда даже разговаривали.
У турок были умевшие говорить по-русски, и они нам кричали: "Счастлив ваш Бог, что мы не знали, что 18 июля вас было мало; мы думали, что это только ваш передовой отряд, а то бы мы вас всех перетопили в Дунае".
Иногда с позиции мимо нас перевозили в обоз наше медное девятифунтовое орудие. Куда везете? спрашивали мы, и артиллеристы, смеясь, отвечали: забеременела. Это значило, что от усиленной стрельбы орудие раздуло и снаряд соскальзывал с нарезок.
28 числа вечером генерал Скобелев вызвал нас по тревоге, чтобы отогнать наседавшую турецкую конницу на наш батальон, который слишком выдвинулся вперед. Турецкая пехота, атаковавшая позиции, запятые Михаилом Дмитриевичем, отброшенная нашей пехотой, уже скрылась за укрепления, и была выслана конница, которая, как только нас увидала, скрылась за свои батареи; а мы, дав устроиться нашей пехоте, вернулись назад.
Все ждали решительного штурма.
Войска облетала радостная весть, что Государь Император (Александр II) прибыл на позицию и будет присутствовать при штурме. Это всех подбодрило, и никто не сомневался в победе, а в особенности мы, только что взявшие Ловчу, уверены были в успехе. Накануне 30-го августа, утром, подойдя под Кришенский редут, Кавказская бригада расположилась в глубоком овраге.
Турки не подозревали такого близкого нашего соседства, и часто над нашими головами шумели гранаты, которыми они угощали вдали передвигавшиеся наши войска. Вообще турки не стеснялись расходовать гранаты, пускали их не жалея по отдельным всадникам.
Мы в ожидании дальнейших распоряжений лежали и сидели по склону оврага, болтая и посмеиваясь над неведением турок, готовые по первому сигналу вступить с ними в бой.
Между нами находился почтенный доктор Воронов; он был глух и все удивлялся, что Плевну еще не начали бомбардировать, и, как мы ни старались его уверить, что ее неустанно громят со всех сторон, он упорно отвергал это.
Немного погодя, несколько любопытных казаков, несмотря на запрещение, вылезли из оврага посмотреть, что делают там турки. Те сейчас пустили по них гранату, упавшую как раз сзади нашей кучки, шагах в пяти. Гранату разорвало, а доктор пресерьезно сказал: "Вот теперь я слышу, что начали постреливать, а вы говорите, что давно стреляют; ведь я слышу"; мы все покатились от хохоту и кричали ему: "повернитесь назад, да посмотрите".
Он обернулся и, видя яму, взрытую только что гранатой и валявшиеся осколки, удивленно спросил: что это такое?
Мы ему объяснили, как это случилось, и что этот-то выстрел он и слышал. Не знаю, поверил ли доктор нашему объяснению, но только больше о стрельбе не справлялся, а мы долго не могли без смеху вспомнить это происшествие.
Наконец наступил давно жданный день штурма. Канонада, гудевшая всю ночь, утром, еще с большей яростью продолжалась с обеих сторон.
Мы до рассвета вышли из оврага, чтобы турки не заметили места нашей стоянки, и расположились на возвышенности против правого фланга Кришенского редута, составлявшего крайний левый фланг нашего расположения. К нам подошла бригада Донцев Чернозубова (Григорий Федорович) с батареей и еще кавалерийская бригада, тоже с батареей.
Все три батареи, вытянувшись по гребню возвышенности, открыли огонь по редуту, на который наступал генерал Скобелев. Владикавказский полк охранял правый фланг расположения нашего отряда, где находился и полковник Тутолмин, а Кубанцы стерегли левый фланг. Были уже убитые и раненые в тех двух батареях, а в нашей все целы.
Ларчик просто открывался. Полковник Власов (Николай Алексеевич), командир нашей 8-й Донской батареи, осадил несколько свои орудия назад, поставив их за гребнем, так что турки видели только взвивавшиеся дымки от выстрела, а самих орудий не видели; целить-то им и приходилось наугад, отчего получался то недолет, то перелет.
Сам Власов покуривал из своего длинного черешневого мундштука самокрутки, ходил по батарее, хладнокровно распоряжаясь наводкой орудий, подтрунивая над неудачей турок.
Сидевшим впереди редута в ложементах туркам, вероятное стало скучно, или наша артиллерия надоела редуту; только они начали один по одному постреливать в нас, и видя, что мы не отвечаем, стали выезжать на бруствер, собираясь кучами и учащая огонь. Это нам весьма не понравилось.
Выслали было спешенных казаков; они, ползком подкравшись по кукурузе, открыли огонь по ложементам; но турки, как всегда, засыпали их и нас градом пуль.
Конечно, чтобы не терять напрасно людей, казаков отозвали, а полковник Власов обещался отвадить турок, и правда, он навел орудие и пустил по ним шрапнель, и турок как не бывало: все попрятались до одного. Так он продолжал каждый раз, как только они вылезали на бруствер. "Угости-ка их горошком", говорил полковник Власов, смеясь наводчику, и наводчик "угощал".
Туркам этот горошек был не по вкусу, они кубарем летели с бруствера и наконец, перестали вылезать и нас беспокоить.
Меня послали с приказанием в Кубанский полк. Надо было ехать вдоль трех батарей. Думаю, как ехать? Если проскакать, подумают струсил; а шагом ехать долго, приятного мало. Поеду шагом, решил и поехал, косясь вправо на летевшие снаряды. Немного погодя, нагоняет меня сотник Шанаев, туда же посланный; стало веселее. Перекидываясь замечаниями, поехали мы рядом.
Вдруг нас обоих что-то так толкнуло сзади, что мы чуть было лбами не ткнулись в шеи лошадей. Сразу мы не поняли, что случилось. Влево взорвало гранату, и все разъяснилось.
Эта граната пронеслась сзади нас так близко, что воздухом от ее движения нас толкнуло, а граната, пролетев дальше, ударилась под корень дерева, у которого разговаривали два казака; гранату разорвало, но благополучно: казаки остались невредимы.
Приезжаем к Кубанцам; там в бинокль показывают нам, как турки укладывают обозы и направляют их на Софийское шоссе. Сейчас же мы поскакали назад донести об этом, а там уже пришло, оказывается, приказание генерала Скобелева идти нам, всем трем бригадам, на Софийское шоссе, встретить и преследовать, как было под Ловчей, неприятеля.
Наша бригада пошла во главе отряда, и только что мы успели переправиться вброд, через реку Вид, как прискакал ординарец от генерала Скобелева с приказанием "скорее вернуться назад и прикрывать отступление его пехоты". Как гром нас всех поразила такая быстрая перемена. С минуту стояли мы молча, не веря своим ушам; но делать было нечего, надо было верить и торопиться на выручку.
На рысях пошли мы назад. Уже темнело, когда, вернувшись на прежнюю позицию, наши батареи открыли огонь во фланг туркам.
Наступила ночь, а стрельба не ослабевала. Стоял какой-то общий гул; перерываемый по временам ревом орудий; это были залпы. В темноте виднелось, как целые снопы огня вырывались из жерл орудий, а ружейные огоньки, как звездочки, мелькали повсюду. Мы ждали своей очереди. То и дело на нас натыкались отдельный кучки солдат, отбившихся впотьмах от своих частей.
Мы спрашивали их, как идет отступление; нам отвечали: "вот нас только и осталось из роты". Эти кучки проходили за нас и там устраивались, насколько было можно. Ночевали мы в своем овраге под редутом, где получили приказание генерала Скобелева быть "готовыми чем свет и в случае, если турки выйдут преследовать отступающие наши войска, то, чтобы мы их атаковали и на их плечах ворвались бы в Плевну.
Отступлений не будет, я вас поддержу пехотой", оканчивалось приказание.
Войска оставались на позициях. Всю ночь не прекращался рев орудий с той и другой стороны. Постоянно приходили донесения с аванпостов и рассылалась приказы по разным направлениям. Спали урывками, готовые выступить но первому требованию. С рассветом началось общее отступление.
Мы все время держались на фланге нашей пехоты, но турки и не думали преследовать наши войска, спокойно отходившие за нас. Невесело было на душе; мы не ожидали такого отпора, и последняя надежда наша на атаку ускользала от нас. Турки сидели в окопах, лениво постреливая; должно быть, и они устали за эти дни.
Так кончилось 30-е августа, возбудившее много толков впоследствии, почему штурм был неудачен, - кто прав, кто виноват.
Рассказывали, как Михаил Дмитриевич Скобелев, огорченный неудачей штурма и отказом ему в подкреплении, атаковал лично турок, под сенью своего красного значка с сотней Терцев, выбил их из ложементов и взял редут, на который вскоре прибыл капитан Куропаткин (Алексей Николаевич), никогда и нигде не отстававший от Скобелева, с пехотой; но удержать редут было невозможно, так как система их расположены была такова, что внутренность каждого обстреливалась из остальных редутов.
Вскоре был взорван турками зарядный ящик в редуте близ распоряжавшегося обороной его капитана Куропаткина, и очевидная невозможность держаться здесь без овладения следующими редутами (для чего не хватало сил) заставила храбрецов отступить без особых потерь.
Кончилось отступление, пехота окопалась, орудия еще продолжали гудеть, а наша бригада отошла назад на отдых; да и было от чего отдохнуть (все эти дни почти не спали, пищу готовили тут же на позиции, под пулями; в овраге ночью разводить костров нельзя было: открыли бы наш секрет). За время штурма, Государева ставка находилась в Парадиме, куда, я поехал повидаться с братом Николаем Васильевичем.
Там я узнал, что "гвардия выступила на театр военных действий", а через несколько дней я получил предписание отправиться в лейб-гвардии Уланский полк, подходивший уже к Дунаю.
Жаль было расставаться с боевыми товарищами, с которыми я сдружился за это время; но делать было нечего.
Распростившись со всеми, уехал я в сопровождении вольноопределяющегося Кубанского полка Милия Дмитриевича Киселева и вестового своего Колесникова, в Горный Студень, куда уже перешла ставка Государя, а оттуда поехал в город Систово.
Приехали мы в Систово под вечер; там уже была наша администрация, которая отвела нам квартиру у болгарина. Он оказала нам радушный прием и на другой день нас на балконе, с которого открывался прелестный вид на Дунай и на румынский берег, с нашей старой знакомой Зимницей.
Хозяин наш рассказывал нам, с каким нетерпением болгары ожидали переправы русских войск через Дунай и как турки их уверяли, что никогда русским не удастся переправиться; а любопытных турки разгоняли с берега и нередко пускали пули в наблюдавших за движением наших войск болгар с этого балкончика или с других возвышенных мест.
Когда мы уезжали, он ни копейки не взял с нас за постой.
Эта песня сложена в походе 1877-1878 годов Терским казаком собственного Его Величества конвоя.
Другие публикации:
- Просился я в Кавказскую казачью бригаду за Дунай, и мне это было обещано (Воспоминания В. В. Воейкова)