Продолжение воспоминаний Василия Васильевича Воейкова
В том же порядке, как из Журжи в Зимницу, так и из Зимницы двинулись мы к мосту, куда уже тянулась масса повозок и пешего и конного люда. У въезда на мост мы остановились. Тут по правую сторону, в землянке жили морские офицеры, наблюдавшие за переправой и мостом, ширина которого была достаточна для прохода одной повозки, и потому соблюдалась "очередь движения" в ту и другую сторону в назначенные часы.
Нам пришлось поджидать пока переправится последняя повозка и с того берега фонарем покажут (это было уже под вечер), что "путь свободен". Наконец, путь очистился, и мы еще засветло начали переправу. При вступлении на мост моряки осмотрели наши "проездные" билеты, без которых никого не пропускали, и сказали нам, что "ехать в повозках и верхами не позволяется, а надо идти пешком".
Понтонный мост был великолепно устроен; он, пересекая Дунай, состоял из трех колен, звеньями которых были два островка; течение реки сильное, и понтоны держались на якорях с толстыми цепями. Мы шли как по клавишам: каждая половица издавала особенный звук. Дойдя до острова и пройдя его, мы вступили на среднее колено, с которого открывалась вся ширь могучей реки.
Много воспоминаний роилось в голове при виде этого "Дуная-Ивановича", как именует его русский народ. Мы теперь ехали в то войско, которое, когда-то давно называлось "славным войском Запорожским-Низовым", которое много наделало "шкоды" в свое время османам.
Каждый, вновь поступающий в это войско, должен был участвовать "в набеге на турок через Дунай", и тогда только его считали настоящим запорожцем, и Потемкин, славный князь Тавриды, записанный в Запорожское войско, "Грицко Нечёса", переправился через Дунай во время турецкой войны с запорожцами в их челне, чтобы "посвящение в казачество было полное".
Мы считали, что и "мы исполняем завет старины". Перейдя третье колено моста, мы, наконец, очутились на турецком берегу. Сняв шапки, мы перекрестились и стали взбираться на крутой обрывистый берег.
Совсем стемнело, когда мы выбрались наверх и, налюбовавшись закатом, сели в тележку и поехали к Тырнову. Темнота наступила быстро, как вообще на Юге, и жара сменилась прохладой. Дорога была хорошая, и возница наш припустил лошадей. Вдруг неожиданно телега опрокинулась на бок, и мы из нее, кубарем, со всеми пожитками, повылетали вон.
Такое быстрое перемещение из тележки на землю чрезвычайно нас озадачило; но по исследованию оказалось, что мы попали в канаву. Разговаривать было некогда: подобрали вещи и себя, вложили все это в тележку и опять тронулись в путь, но уже с большей осмотрительностью.
Доехали до деревни Царевище и в ней, на площади у колодца, расположились ночевать. Тут же еще раньше нас расположились солдаты какого-то уланского полка. Рано утром поехали мы дальше. Чаю у нас своего не было, а попить по привычке хотелось. Нам казалось "все должны питать к чаю такое же уважение, которым он пользуется у нас в России", и в первой же попавшейся деревне мы спросили, нет ли чаю и чего-нибудь закусить.
Болгарин, встретивший нас, качая отрицательно головой, сказал: "има, братушка, има". Это "братушка" нам очень понравилось, мы слышали это название в первый раз. Подали чай, и я с жадностью хлебнул, но, о ужас, что это была за гадость: чай не чай, а какая- то мутная бурда; я плюнул, "братушка" удивленно смотрит; ну, говорю, братушка, спасибо, угостил чаем, нечего сказать!
Братушка объяснил мне, что "это чай с корицей, что это очень хорошо", но я ему не поверил, чтобы это было хорошо, и пить больше не стал. Так мы и уехали не солоно хлебавши. При выезде из деревни встретился нам громадный транспорт раненых. Это все были, как оказалось, из-под Плевны после 18 июля. Мы их расспрашивали, и раненые нам рассказывали "о бывшем сражении, возмущаясь неудачею и утверждая, что тут была измена такого-то, что поражения не могло быть, что Плевна совсем была в наших руках".
Как мыши мокрые от жары и духоты, сидели мы в своей таратайке; солнце палило немилосердно, а ветру ни дуновения, и уже сотнику Фёдорову обожгло нос, и он у него лупился.
Проехали несколько верст; дорога раздваивалась; главная шла на Тырново, а вправо на Булгарены. На перекрестке стояла корчма. "Ну, думаем, авось здесь чего-нибудь закусим". Был уже адмиральский час, а у нас в желудке было пусто. Заходим и застаем там несколько наших офицеров.
Они, как и мы, пробирались к своим отрядам. Не успели мы проглотить по куску засохшей ржавой колбасы и выпить вонючей ракии (кукурузная водка), как показалась пыль по дороге от Тырнова. Мы вышли на дорогу; видим, впереди скачут несколько лейб-казаков, за ними коляска четверкой, и на козлах рядом с кучером сидит штаб-ротмистр нашего полка Евреинов, ординарец главнокомандующего, а сзади опять лейб-казаки с офицером.
Подъезжают ближе; видим: сидит в коляске великий князь Николай Николаевич Старший с начальником штаба действующей армии Непокойчицким; мы стали во фронт. Великий князь узнал нас, приказал остановиться и, подозвав, спросил: "что вы тут делаете?".
"Едем в Кавказскую бригаду, ваше императорское высочество, ответили мы и что нас направили в Тырново".
Поговорив еще немного, его высочество сказал: "Сзади меня едет командир 4-го корпуса генерал Зотов; вы ступайте за ним и с 4-м корпусом дойдете до Кавказской бригады; она стоит у Булгаренского моста". Великий князь поехал дальше, а мы остались поджидать генерала Зотова.
Немного погодя, подъехал генерал Зотов со своим начальником штаба; мы подошли и передали приказание главнокомандующего. Генерал Зотов сказал, чтобы мы ехали за ним. Мы вскочили в тележку и поскакали следом за генералом, радуясь, что "скоро увидим бригаду".
Приехав в бивуак 4-го корпуса, мы не знали, куда нам приткнуться, а начальство об нас забыло. Мы пошли искать себе ночлега, да и ржавая колбаса давно переварилась, и желудок требовал новой провизии, а нам никто ее не предлагал. На счастье, неподалёку от бивуака, нашли сад, сложили под дерево чемоданы, дали на чай вознице и отпустили его, а сами задумали крепкую думу, где бы и чего бы нам поесть.
Решили пойти узнать, какие тут стоят полки и нет ли знакомых. К общей радости узнали, что есть один знакомый эскадронный командир в Стародубском драгунском полку. Разыскиваем, и он приглашает нас к себе в палатку.
"Ну, думаем, теперь-то поедим". Но, не тут то было, вероятно и у них было плохо по части еды. Угостил он нас чаем и колбасой и то, слава Богу. Разбудил нас утром денщик и говорит, что "все уже собираются и укладываются. Куда же, говорит, вещи будем класть?". Разве никто не приходил? спрашиваем; оказывается - нет.
Пошли мы на опушку сада и ждем, что теперь вероятно за нами пришлют; но никто нас никуда не звал, а все укладывались и готовились выступать. "Вот, думаем, история! Лошадей своих отпустили, как же мы теперь-то чемоданы свои повезем и денщика?". Вдруг видим, идет ординарец главнокомандующего, нашего полка штаб-ротмистр, граф Штакельберг; мы к нему, "вот, говорим, история какая с нами".
"Да откуда вы взялись?" - удивился он. "Воевать приехали" и рассказываем, как сюда попали. "Ну так вы велите скорее нести ваши чемоданы в обоз, а то он уйдет и вы останетесь не при чем".
Денщика и чемоданы мы спровадили, а сами пристроились к свите генерала Зотова. Около полудни отряду сделали привал, а нас опять-таки никуда не позвали, а мы уже вовсе оголодали. "Ну, говорим, совсем дело дрянь; пойдем хоть воды попьем". Пошли к колодцу-фонтану, у которого солдатики набирали воду в манерки, выпили по нескольку этих манерок и как будто бы стало легче.
Бродя между полков и обозами, видим, интендант знакомый, мы к нему: он нас узнал, пригласил чаю выпить. Думаем теперь-то у интенданта закусим, но вместо закуски интендант предложил нам лимонной кислоты в чай, уверяя, что "это чрезвычайно полезно в жарком климате". Ну уж не знаю, полезна кислота или нет, только для нас было бы гораздо полезнее "что-нибудь посущественнее".
Так мы и поехали дальше с привала с кислотой в желудке.
На дороге узнаём, что штаб-ротмистр граф Штакельберг едет сегодня же в Кавказскую бригаду; мы решили ехать с ним. Часа в четыре мы подошли к турецкой деревне, где должен был расположиться на ночлег 4-й корпус.
Жители этой деревни, турки, оставшиеся здесь, не покидая своих домов, вышли с котелками холодной воды, по восточному обычаю, встретить войска. Все пили воду с удовольствием, а турки любезно улыбались, в душе же вероятно "желали нам провалиться и отправится в общество к шайтанам".
Не теряя времени, мы с графом Штакельбергом отправились дальше и уже в сумерках приехали к Булгаренскому мосту, где стоял 2-ой Кубанский полк под командой полковника Степана Яковлевича Кухаренка; Терский же полк был с командиром бригады в Парадиме.
Полковник Кухаренко, когда мы ему представились, встретил нас радушно и сейчас же приказал жарить шашлыки и подавать вина, чтобы выпить "по чарце", как он говорил. Вероятно, он заметил, что "пора нас кормить". После первых объяснений: откуда, как, отчего и почему, мы почувствовали себя дома и, выйдя из палатки, смотрели, как аппетитно казаки жарили у костра шашлыки.
Наконец шашлыки были готовы, полковник Кухаренко пригласил нас выпить по чарце и есть шашлык; повторять приглашение не пришлось, мы принялись за то и другое, злоупотребляя любезностью хлебосольного хозяина. Степан Яковлевич не переставал подкладывать и подливать, а мы добросовестно все уничтожали.
Уже поздно разошлись мы и легли спать под буркой, на сене, среди бивуака. Как хорошо заснули мы с сытыми желудками, просто прелесть! Утром солнышко уже припекало, когда мы, проснувшись, увидали, что лежим около чьей-то палатки. Офицер, в красном бешмете, сидевший у входа, подошел и пригласил нас пить чай. Это был сотник Меняев.
Тут мы еще познакомились с несколькими офицерами, а затем обошли все палатки и представились всем офицерам полка. Все это оказалось народ простой, любезный, и мы сразу почувствовали себя хорошо среди них. Потом пошли к полковнику Кухаренке, который присылал уже за нами казака.
Как и вчера, уселись мы на земле, поджав ноги по-турецки, а полковник Кухаренко нас принялся угощать опять по чарце и великолепным шашлыком, снимая его кинжалом с шампуры, еще шипящим. Около полудня подошел 4-й корпус, и генерал Зотов, к которому в отряд поступала теперь бригада, приказал "Кубанскому полку, оставив здесь одну сотню, идти в Парадим".
Мы с сотником Фёдоровым, поискав в обозе свои вещи и не найдя их, пошли с полком и, сделав один привал, присоединились к Владикавказскому полку в Парадиме. Сейчас же представились мы бригадному командиру полковнику Ивану Фёдоровичу Тутолмину, встретившему полк. Он пригласил нас к себе в палатку и угостил "чем Бог послал", как он сказал.
Сотник Фёдоров был назначен во 2-ю сотню Кубанского полка, а я ординарцем к полковнику Тутолмину. Поселился я в палатке адъютанта бригады Индриса Дударича Шанаева, сотника Владикавказского полка, где также помещался и начальник штаба бригады, капитан генерального штаба Николай Николаевич Стромилов.
К нам к каждому были назначены казаки для ухода за конем и офицером; это положительно были "няньки", которые всегда и всюду следовали за нами, хотя бы мы ехали и по своим делам. В деле они тоже следовали за нами, а на бивуаке заботились обо всем несложном офицерском хозяйстве, включая и стирку белья.
Таким образом, мы доехали до места своего назначения и попали наконец в то войско, которое влекло нас многовековой своей славой и, как оно называлось с незапамятных времен "славным войском", так осталось и поныне тем же славным, несмотря на многократный переименования и передряги от Низового до Кубанского.
Мытарства наши окончились, и мы вступили в новую жизнь, полную тревог. Это было 21 июля 1877 года.
Кавказская казачья бригада состояла из 2-го Кубанского конного полка, из 6-ти сотен Кубанского казачьего войска и Владикавказского полков из 4-х сотен Терского казачьего войска, при котором находился дивизион осетин (каждый рядовой его назывался "всадник"). В состав бригады входили 8-я Донская батарея полковника Власова и горная Донская батарея полковника Костина; эту скоро взяли в главную квартиру и перевооружили в дальнобойную, составив ее из отбитых у турок орудий.
Бригада составляла самостоятельную боевую единицу, действовавшую по указаниям из главной квартиры или направляемая по обстоятельствам своим бригадным командиром полковником Тутолминым, почему к ней был прикомандирован и офицер генерального штаба.
Иногда она входила на короткое время в состав какого-нибудь корпуса или отряда, чаще же всего ходили мы с Михаилом Дмитриевичем Скобелевым 2-м. Он очень любил бригаду и часто приезжал к нам в гости, как говорил: "посмотреть на турок", которых мы с глаз не спускали; а как только он получал назначение, то непременно брал в свой отряд нашу бригаду.
Да и бригада любила ходить с Михаилом Дмитриевичем: у него всегда толково и спокойно были объяснены цель и назначение отряда, и каждый знал, зачем идет и что от него требуют. Не у многих командиров был такой порядок.
И вот через несколько дней по нашем вступлении в ряды бригады нам пришлось выступать в отряде генерала Скобелева 2-го под город Ловчу.
При походных движениях соблюдалась очередь полков: то Кубанцы шли вперед, то Терцы. Впереди бригады ехал полковник Тутолмин, сопутствуемый всадником-осетином Кайтовым, со значком бригадного командира; на черном древке развивался малиновый треугольный с черным восьмиконечным крестом флаг (такие значки были присвоены всем начальникам отдельных частей).
На этот раз во главе нашей бригады ехал на белом коне, в белом кителе и белой фуражке, Михаил Дмитриевич Скобелев 2-й; за ним ехал, вывезенный им из Хивы калмык Нурбайка, в своем национальном костюме, с красным шелковым значком отрядного начальника, с буквами "М. Д. С.": это был значок Скобелева.
Начальником штаба у Скобелева был капитан генерального штаба Куропаткин, который только что перед этим прибыл в армию. Про Нурбайку сложилось убеждение в войсках, что "он заговаривал Скобелева от пуль, и потому они попасть в него не могут"; но, в конце концов Нурбайку под Плевной убили.
Часу в третьем мы взошли на возвышенность, с которой открывался глазам вид на равнину с г. Ловчей. Скобелев спросил, "кто может набросать кроки местности"; все молчали. Тутолмин подозвал меня, дал бумагу и карандаш, и с видом, не допускающим возражений, сказал: "рисуйте".
"Ну, что же, думаю, начальство велит рисовать; значит, надо рисовать". Я, не видя никаких укреплений, сливавшихся на солнце, изобразил, как умел, расположение города, реки Осьмы и окружающих возвышенностей, и отдал Тутолмину. Этот чертеж, как видно, не понравился ему, потому что он сам начал на нем что-то чертить.
В то же время горная батарея ввезла свои орудия на возвышенность и снялась с передков. Эти маленькие пушечки казались игрушками в руках рослых Донцев. Мы, смеясь, просили полковника Костина "не стрелять из них, чтобы своих не побить, уверяя его, что не граната полетит в турок, а соскочат пушки и полетят в нас".