Продолжение воспоминаний Василия Васильевича Воейкова
На одной из станций мы встретили пленного капитана египетской кавалерии. Он рассказал, что "его взяли в плен под Шумлой донские казаки" и чрезвычайно удивлялся той быстроте, с которой он был схвачен, и их внезапному появлению. Он говорил хорошо по-французски и был, по-видимому, не особенно огорчен своим положением.
Наконец добрались мы до Бухареста. Поезд шел далее только на другой день, и мы решили воспользоваться этим временем для осмотра города.
Остановились в гостинице, куда не замедлил явиться фактор, предлагая свои услуги, но мы отказались и пошли пешком. Зашли в какой-то трактир, где обедало несколько наших офицеров; спросили пообедать и мы; нас накормили своеобразными кушаньями, приправленными не в меру красным перцем.
К перцу мы скоро привыкли, потому что в Болгарии и Турции его едят даже с хлебом. В большом ходу тут был омлет - яичница, запечённая и завернутая пирожком.
В особенности нас удивило, что при расчёте требовали с нас "платы за хлеб, как за особое блюдо"; как мы ни старались их убедить, что "у нас в России за хлеб ничего не берут", но они, все-таки, настаивали на своем. Наевшись "всякой всячины", мы взяли извозчика, чистенькую, парой в дышло, коляску, в английской упряжи.
В Бухаресте множество русских извозчиков, и сначала нас удивило, откуда могли они взяться, но разговорившись с ними, мы узнали, что это скопцы, ушедшие в Румынию во избежание кары. Нам же попался извозчик-румын, который, выслушав хладнокровно наше приказание, отданное по-русски, "ехать по лучшим улицам города и показать все его достопримечательности", мотнул головой и покатил.
Вполне уверенные, что он нас понял, мы удивлялись, что виденное нами не представляло ровно ничего замечательного: улицы узкие, дома некрасивые, и повсюду грязь. Наконец извозчик подъехал к тротуару, остановился, подозвал какого-то прохожего и заговорил с ним. Мы удивились такой бесцеремонности.
Прохожий, переговорив с извозчиком, сказал нам по-французски, что "извозчик просит узнать, куда нам нужно ехать". Мы сказали случайному посреднику, что "мы приказывали извозчику везти нас показывать достопримечательности города" и спросили в свою очередь, где извозчик нас возил.
Оказалось, что он возил нас по каким-то закоулкам. Тогда мы, рассердившись, велели ехать обратно в гостиницу.
С утренним поездом мы отправились дальше к Дунаю. В вагоне сидели румыны и несколько наших офицеров. Разговоры, конечно, шли "о событиях дня". Все мы, как умели, объяснялись по-французски. Румыны выставляли достоинства своей армии, возлагая на нее большие надежды, и один из них, завравшись не в меру, обратился к нам и спросил:
"Ну, хорошо, что вы теперь, в союзе с нами, беспрепятственно прошли до берегов Дуная и бьете турок; а что бы вы сделали, если бы мы вас не пропустили?". Сказав это, румын, самодовольно улыбнулся, окинул всех гордым взглядом и ждал ответа, предполагая, вероятно, что озадачил нас.
Ответ не заставил себя ждать; один из наших офицеров сказал ему: "Ну, это была бы еще не особенная беда; мы сначала побили бы вас, а потом били бы турок!".
Румыны, как ошпаренные, в один голос закричали: "Помилуйте, у нас 60 тысяч войска". Что же значат ваши 60 тысяч войска, когда Россия, во всякое время, может выставить в десять раз больше, и прибавлять может сколько угодно.
Румыны остались очень недовольны, что не понимали мы той любезности, которую они нам оказывали, пропуская наши войска, а что мы считали это за должное.
Поезд наш катил настолько быстро, насколько позволяли весь изрытый путь железной дороги, прямо к Журже.
На одной из станций произошло маленькое столкновение поездов, окончившееся без несчастья с людьми, но с неприятностью для румынской администрации, которую мы заставили, с начальником станции во главе, поднять и поставить на рельсы соскочивший вагон, не дав, в наказание за их нерадение, ни одного нашего солдата в помощь.
Дальнейшее путешествие совершилось благополучно, и поезд остановился, не доезжая станции Журжи. Нами объяснили, что "турки всегда открывают огонь с того берега Дуная из крепости Рущука по станции и по поезду, если подойти близко".
Город Журжа, расположенный на берегу Дуная, как раз против Рущука, был пуст; жители все разбежались, осталась полиция, да и то, мы видели одного только комиссара: целый день ходил он с нами по городу, показывая с грустью разрушительное действие турецких дальнобойных орудий.
Масса домов была разрушена, остальные с громадными брешами в стенах и крышах. Турки громили город не только гранатами, но и старинными круглыми бомбами. Среди этого общего разрушения уцелела какими-то судьбами башня, на которую водили нас любезный комиссар и показывал в бинокль Рущукские укрепления и город.
Особенно он обращал наше внимание на батарею (Араб-Табы), которую считали сильнейшей и очень вредившей городу.
Осмотрев "бренные" остатки Журжи, мы пошли на берег Дуная, на нашу батарею с осадными орудиями, защищавшую город. В первый раз нам пришлось видеть этот величественный Дунай. Берега его в этом месте высоки и обрывисты. На противоположной стороне высились минареты Рущука и кое-где белелись конические палатки турок.
Все было тихо. День быль жаркий, и на зеркальной поверхности Дуная не было видно ни одной лодочки. Только под самым берегом у Рущука стоял турецкий пароход. Он, как нам сказали наши артиллеристы, давно уже не разводил паров и не тревожил вод реки, из опасения взлететь вслед за своими предшественниками, взорванными лейтенантами Дубасовым и Шестаковым.
На румынском берегу кое-где расположились бежавшие из Рущука болгары и спокойно ловили рыбу для своего пропитания. Мы ждали бомбардировки, желая испытать, какое она на нас произведет впечатление, но турки не догадались "потешить нас".
Озабоченные дальнейшим нашим путешествием, неоднократно обращались мы с просьбой к комиссару "достать нам где-нибудь подводу до Зимницы", куда нам нужно было добраться для переправы через Дунай. Только к вечеру нам кое-как удалось добыть телегу, запряженную парой лошадок в дышло. Переночевав, мы выехали из Журжи в этой телеге, а денщик следовал за нами верхом, ведя в поводу другую лошадь.
Вид и одежда румына-проводника показались нам немного странными. Длинные волосы по плечам, борода бритая, высокая соломенная шляпа с широкими полями, белые узкие штаны на выпуск, из которых торчали босые ступни, длинная бабья рубашка, чем- то подпоясанная, и длиннейший бич дополняли его наряд.
Мы с ним пробовали завести разговор, но друг друга не поняли и отложили дальнейшее общение. Протащившись по жаре немалое время вдоль берега, то удаляясь, то приближаясь к Дунаю, мы, наконец, достигли Зимницы, расположенной тоже на берегу.
Мы, до сих пор, не успев еще освоиться со всеми неудобствами походной жизни, предполагали, что куда ни приедем, везде найдем и гостиницы, и трактиры, а потому и не думали запастись съестными припасами, уверенные, что чай, яйца и хлеб везде найдутся; но нам приходилось на каждом шагу разочаровываться.
Подъезжая к Зимнице, мы наткнулись на целую вереницу повозок, лазаретных фургонов Красного Креста, отдельные части войск, и все это непрерывной кишкой тянулось к Зимнице. Дорога была в движении, и нам очень трудно было обогнать эти обозы.
Сам город Зимница похож на большую деревню, с мощёной улицей. Мы очутились в каком-то хаосе и не знали что делать. Улица кишела народом. Интенданты, агенты всякого сорта, солдаты, офицеры, погонщики, все это кричало, махало плетьми и кнутами, двигаясь между стеснившихся повозок.
Мы спрашивали, где гостиница или постоялый двор. Нам никто не отвечал, занятый каждый своим делом, а кто снисходил ответить нам, то тыкал пальцем неопределенно в пространство.
Среди этого шума и гама, мы добрались до берега Дуная у какой-то избушки, оказавшейся потом "нашей почтовой конторой", остановились, разостлали бурки и улеглись отдохнуть, любуясь Дунаем. Извозчик наш дальше дороги не знал, а может быть просто не хотел подвергать себя каким-нибудь неприятностям, но только везти нас дальше не брался, и мы, расплатившись с ним, отпустили его, в надежде на "русское авось да небось" добраться как-нибудь куда нужно.
Захотелось есть, а с собой ничего нет; отправились на розыск, и ходить пришлось недалеко: тут же на берегу, приютилась кухня иностранца-афериста, с тесовыми столами, такими же скамейками и холстинным верхом. Спросили обед, и нам дали просто помои под названием щей и еще какой-то гадости, под названием консервов. Вдобавок пошел дождь, полотно крыши промочило, и струйки грязной воды потекли в наши тарелки: приправа не особенно пикантная.
Кое-как утолив голод, пошли мы искать, нет ли чего получше. Попался ресторан, заходим. В первой комнате посредине биллиард, кругом по стенам скамейки и несколько столов. В разных местах расположились торгаши всякой мелочи.
Дальше еще комната с такой же обстановкой, но без биллиарда. Оба эти помещения были переполнены нашими офицерами, что "негде было яблоку упасть". На биллиарде спало несколько человек, спали и на скамейках и даже на полу. Табачный дым густым туманом застилал все.
Пристроившись кое-как за столами, офицеры пили, ели и громко разговаривали; если кто-нибудь обращался с вопросом вообще ко всем, то, откуда-нибудь, из дальнего угла слышался ответ. Были и под хмельком. Грязь и вонь повсюду непомерные, а бесцеремонное отношение прислуги к публике, которой, тут же, делали по-русски внушение о вежливости, нас поражало.
После того, как мы убедились, что места в этом "столпотворении" не найдешь, мы пошли дальше. Наискосок через улицу было такое же заведение, двухэтажное; направились туда. Публика та же, но несколько почище и поприличнее, да и самый трактир поблагообразнее. Мы сели на балкончике и спросили закусить, чтобы дополнить скудное меню нашего обеда. Разговор шел общий, речь шла более о деле 18 июля, под Плевной.
Обсуждали этот вопрос со всех сторон, критикуя действия и отыскивая виновных, и некоторые видели в этом поражении поворот к худшему всей кампании.
Одним словом, всякий судил со своей точки зрения. Мы слушали, не вступая в разговор; для нас все это было ново, мы только справлялись, "не знает ли кто, где Кавказская бригада в настоящее время", но никто не мог нам на это ответить.
Солдатики из евреев, и тут успели заняться гешефтом, и один из них шнырял между сидевшими, предлагая табак разных сортов. Офицеры у него покупали и давали заказы. Никому и в голову не приходило, "почему и зачем он тут вертится, занимаясь "ханделем", тогда как должен был бы находиться при своей части"; но все относились к этому как к обыкновенному явлению.
Он торговал на какие-то "оки" и вел счет на румынские деньги (галоганы). Все их уже знали, но мы к ним еще не примерились, хотя тоже купили табаку на эти галоганы.
Воинственнее других во всех трактирах и на станциях железных дорог были пресловутые "опекуны армии", как военные, так и гражданские. Они, с ног до головы, увешанные всяким оружием и непременно со шпорами, будто опытные рубаки, давали советы и, рассказывая всякие страсти про турецкие зверства, но сильнее всего критиковали действие отрядов.
Одним словом, удали их не было конца; можно было только удивляться и преклоняться перед ними. Строевые, видавшие уже виды, смирно попивали вино, "винце" румынского приготовления, не хвастались своими подвигами и слушали рассказы этих храбрых кормильцев армии, у которых шампанское лилось рекой, воодушевляя их на новые подвиги, конечно, невоенного характера.
Вечер провели мы на берегу, любуясь закатом солнца, где и заснули порядочно утомленные. Утром долго совещались о дальнейшем путешествии, но ни к какому решению не могли прийти.
Перевозочных средств негде было взять, и никто не знал, где стоит Кавказская бригада.
Думали, думали и решили обратиться за сведениями на почту, но и там нам ничего не могли сказать; узнали мы только, что главная квартира находится в Тырнове; но на чем туда добраться, тоже никто не знал. Сидим мы на чемоданах, смотрим на реку и "ждем золотой рыбки", чтобы она нас утешила.
Вдруг, вместо золотой рыбки, явился почтовый чиновник; расспросил нас относительно поездки и, ничего не сказав, ушел; мы опять сидим и ждем, что будет дальше. Денщик Фёдоров пошел искать попутчика в ту сторону и, вернувшись, сказал, что "почтовый чиновник предлагает нам пару лошадей с тележкой, конечно, за плату".
Мы обрадовались, начали торговаться; долго ломался чиновник, говоря, чтобы "мы сами назначили цену", а мы ему говорили, что "его товар, ему и цену назначать". Наконец, чиновник выпалил цену, 18 золотых; мы так и ахнули, это 90 рублей золотом; думали, не сумасшедший ли он, но нет, с виду здравомыслящий человек.
Насилу мы его уломали взять с нас 15 золотых. Делать было нечего, надо было соглашаться, а иначе приходилось без конца любоваться Дунаем. Начали скорее собираться, а то говорим, пожалуй набавит. Подали нам тележку, уложили мы вещи, уплатили все 15 золотых сполна вперед, и, прощаясь, послали мысленно "ко всем чертям любезного чиновника", напутствовавшего нас всякими добрыми пожеланиями.