Воспоминания Василия Васильевича Воейкова
12 апреля 1877 года была объявлена война Турции. Давно уже все были возбуждены против турок, мучивших балканских христиан; газеты были полны известий о турецких зверствах. Сербия и Черногория давно дрались за свою независимость, и более пылкие натуры из наших уехали в Сербию волонтёрами и там под командой генерала Черняева отстаивали свободу славян.
Это, конечно, было начало, как бы "аванпостная перестрелка"; все ждали наступления главных сил, т. е. "высочайшего манифеста о войне России с Турцией".
Войска наши уже стояли в Кишиневе, и много ходило разноречивых слухов. Главнокомандующим назначен был великий князь Николай Николаевич Старший, пользовавшийся общей любовью войска и доверием народа, ждавшего от него побед.
Гвардию еще не трогали, хотя слухи носились, что скоро и ее потребуют на театр военных действий. Про наш лейб-гвардии Уланский полк, в котором я служил в то время, упорно говорили, что Государь (здесь Александр II) разрешил, по просьбе великого князя, взять его себе, как свой гусарский полк, - в конвой.
И вот, наконец раздался Царский голос, война была объявлена, и войска двинулись на Дунай.
Надо было видеть всеобщую радость: знакомые и незнакомые поздравляли на улицах друг друга "с объявлением войны". Манифест и газеты раскупались нарасхват. Воинственная горячка охватила всех; все старались быть причастниками к делу.
Кто хлопотал поступить в действующие войска, кто в Красный Крест, кто жертвовал, кто пил за успехи русского оружия; одними словом, всякий старался, как мог, выразить свою готовность быть хоть чем-нибудь полезными в эти важные минуты и способствовать победе Креста над Луною.
Многие, не стесняясь своим положением по гражданской службе, поступали рядовым в действующие полки.
Не помню фамилии, но помню молодцевато разъезжавшего по улицам Петербурга с прощальными визитами сенатора, лет 70-ти, поступившего корнетом в один из гусарских полков. По улицам появились белые фуражки, т. е. на обыкновенные фуражки были надеты белые чехлы, присвоенные назначенным в действующую армию. Эти фуражки возбуждали в нас зависть и еще более разжигали страсти.
Отъезжавшие, конечно, гордились своим положением и к нам относились свысока, покровительственно, а некоторые с серьезным видом, воображая себя уже бывалыми, давали нам советы на случай, если нас потребуют на Дунай, чем нами запастись и как себя вести в походе.
Были и такие, которые решали на глазок, по какими-то им одним известным соображениям, кто годится в поход, а кто нет. Магазины всяких патентованных походных вещей торговали на славу; но многое потом пришлось бросить за негодностью этих походных вещей в походе.
С Кавказского театра военных действий в полку получилась телеграмма, гласившая, что "наш товарищ, поручик Хан Нахичеванский (Эхсан), уехавший еще до начала кампании в Кавказскую армию, был в деле, вел себя молодцем и ранен в руку пулей". Телеграмму прочли во всех эскадронах, а ему послали поздравление.
Многие из назначенных жаловались, что долго задерживают перевод в действующие полки, хотя это только казалось; слышались "опасения опоздать к военным действиям". В то время все предполагали, что турки - "чурки и мы их шапками закидаем, что и оружия-то у них нет, и запасов нет, и войска не устроены"; ну, словом, от Дуная и до Царьграда это будет не война, а торжественный марш, в чем впоследствии пришлось разочароваться, и войны хватило на всех.
Я сильно рвался в действующую армию; что-то заманчивое слышалось в словах: "действующая армия". Просился я в Кавказскую казачью бригаду за Дунай, и мне это было обещано.
Всем нам не сиделось на месте; мы бегали из дома в дом, по штабам и канцеляриям, справляясь, скоро ли и до нас дойдет черед. Хотелось узнать повернее, но слухи были разноречивые и не определенные.
В одну из таких разведок я был в Петербурге и, не узнав ничего нового, пошел к одному моему приятелю ночевать. Только что улеглись, как является мой камердинер Тимофей и сияющий подает мне телеграмму говоря: "извольте читать".
Я читаю: "Вы назначаетесь в Кавказскую бригаду. Тутолмин (полковник Тутолмин (?) командовал Кавказскою казачьей бригадой)".
Радость была неописанная. "Еду на войну!", - кричу я приятелю, не менее моего желавшего того же. "Быть не может", - кричит он, подбегая ко мне. "Смотри сам", - говорю я, протягивая телеграмму. "Ну, поздравляю!", - радуется и он, прочтя ее.
Сон как рукой сняло; начались рассуждения, что теперь делать: ехать ли сейчас в полк, или дождаться утра? Но нетерпение брало свое; я послал за тройкой и неизвестно зачем поскакал в Петергоф, где стоял наш полк. В полку, конечно, все спали, и мы с Тимофеем поговорили о предстоящих сборах, посмотрели на карту, определили, где в настоящее время наши войска и, воткнув булавку в то место, куда мне надо было ехать, я улегся спать.
Утром пошел я к адъютанту, который сказал, что приказа в полку еще нет, а что это "частное известие". Сейчас же я отыскал товарища моего корнета Фёдорова. Он тоже ждал перевод в Кубанский полк, той же бригады, и вместе с ним, мы покатили в Петербург заказывать черкески и закупать оружие.
Много времени проходило у нас в разговорах со встречавшимися знакомыми. Мы каждого останавливали, объявляя ему, что "едем в действующую армию". Все нам сочувствовали и поздравляли. Предлагаемые нам шашки и кинжалы мы долго испытывали: гнули и махали ими, пробуя упругость стали.
В числе походных покупок я приобрел себе складную деревянную постель, под названием "сомель", а корнет Фёдоров купил непромокаемую гуттаперчевую постель. В полк мы больше не являлись, а поселились в Петербурге, на квартире нашего товарища, ротмистра А. П. Сафонова, под Смольным монастырем; он тоже ждал назначения в главную квартиру действующей армии.
Когда мы обзавелись походными кроватями, то, конечно, сейчас же приспособили их к делу, Фёдоров в своей непромокаемой укладывался прямо на пол, но после нескольких испытаний нашел, что "на кровати лучше" и сдал ее в склад. Моя хотя была несравненно мягче, но после нескольких дней опыта не выдержала и разрушилась.
Сдавать в склад было нечего: остались только щепки, да кусок холста, из которого сшили торбы лошадям для железной дороги. Сафонов над нами посмеивался и изображал нас в карикатурах. "Вы бы, - говорил он, попробовали на плацу в луже поспать на своих патентованных кроватях; это было бы по-походному".
Вскоре наша компания увеличилась одним новым членом: это был моряк, лейтенант; он командовал какой-то лодкой в Кронштадте, бросил ее и болтался по Петербургу. Мы где-то на гулянье встретили его, пригласили к себе, и он зажил у нас, позабыв свою лодку; но, кажется, за эту самовольную отлучку ему впоследствии досталось.
Для этого компаньона была вытребована из склада непромокаемая постель и раскинута на сдвинутых стульях посреди комнаты.
Часто ночью нас будил треск и стук падающего тела: это моряк, неосторожно поворачивавшийся во сне, проваливался сквозь раздвигавшиеся стулья; мы просыпались, смеялись и говорили: "моряк потерпел крушение!", и спрашивали: "на какой риф он наткнулся?". Потерпевший подымался из груды стульев, ругался, устраивал свою животрепещущую постель и снова укладывался спать: эти крушения нисколько его не смущали.
Так шли дни за днями в ожидании приказа. Ежедневно утром, напившись чаю, мы выходили из дому в полном составе, шли к Смольному, садились в 22-местную карету, как мы называли конку, и ехали на Михайловскую улицу; там мы вылезали и продолжали путь пешком в ресторан Доминика, куда нас привлекала масса газет и иллюстраций, в которых мы черпали известия с театра военных действий.
Прежде всего, мы завтракали, а затем, взяв по кружке пива, углублялись в литературу. Иллюстрации из военного быта мы рассматривали сообща, причем Сафонов и тут не пропускал случая подтрунить над нами и, указывая на турецкие зверства, уверял, что "меня турки посадят на кол, а Фёдорову отрежут нос и уши".
Окончив свои литературные занятия, мы выходили из ресторана и шли каждый по своим делам, согласившись предварительно где встретиться к обеду или вечером.
Мы с Фёдоровым шли обыкновенно в Главный Штаб, где у нас завелся приятель-писарь, у которого мы справлялись, не вышел ли приказ о нашем назначении, но получали каждый раз "отрицательный ответ".
Наконец, пришел приказ "о моем назначении". Я немедля поехал в полк за получением билета на проезд, денег и вообще для общего расчета с полком. Затем я отправился в Красное Село представиться начальству и проститься с товарищами. Прощание было шумное, причем было немало выпито, чему способствовали полковые песенники.
Один из товарищей, поручик Левстрем (Владимир Александрович), любивший под "веселую руку сочинять", как говорится, небылицы в лицах, и уезжавший в это время в отпуск, рассказывал, что "едет в Америку, тоже на войну". Нас вынесли на руках и посадили в коляску при криках "ура". Мы говорили какие-то прочувствованные речи и, махая фуражками, поехали на вокзал.
Мне пришлось подождать немного перевода корнета Фёдорова, чтобы ехать вместе. Вскоре перевод его в Кубанский полк пришел, и мы начали укладываться, назначив день отъезда; но тут случился казус, остановивший нас на несколько дней.
Дело было в том, что деньги, полученные нами на проезд, мы уже все растратили и ехать нам было не с чем. Послали телеграммы родным о высылке денег. Деньги скоро получили, вторично назначили день отъезда и, боясь каких-нибудь непредвиденных задержек, распорядились с вечера, чтобы "денщик завтра рано утром с лошадьми и вещами отправился на вокзал, сдал вещи в багаж и поставил лошадей в вагон".
Просыпаемся утром, идет дождь: по русским приметам, предзнаменование хорошее; а между тем вставать лень, да вдобавок вечер провели бурно. Но делать нечего, надо торопиться, чтобы не опоздать на поезд.
Когда совсем собрались, Фёдоров опять вспомнил, что-то такое забыл; но откладывать было нельзя, и мы в сопровождении Сафонова поехали на Николаевский вокзал, где нас ожидал денщик, получивший уже по нашем предложениям билеты. Все было готово, оставалось сесть и ехать; мы не вытерпели и забежали в буфет выпить, как говорится, "на посошок".
Сафонов пожелал нам всего хорошего, а мы ему пожелали скорее присоединиться к нам. Обпившись, расцеловались и, напутствуемые добрыми пожеланиями даже незнакомых, мы вошли в вагон. Раздался свисток, и поезд тронулся. Сафонов снял фуражку и, подняв ее кверху, разинул рот, изображая, что кричит "ура". Мы тоже сняли фуражки, перекрестились и кланялись.
Долго мы еще смотрели из окна, прощаясь с Петербургом и оставшимися на платформе.
Это было 25 июня 1877 года. В Колпине были еще прощания: Фёдорова встретили какие-то знакомые дамы, мужчины и, кажется, младенцы. Они выехали проводить его, и должно быть близкие, потому что целовались, крестили, желая всего хорошего и, кажется, собирались плакать, но не успели; поезд свистнул, и мы покатили дальше, не предвидя никаких задержек и решив всякие к тому препятствия энергично отклонять.
"Ну, - говорили мы с Фёдоровым поехали воевать с турками, наконец-то выбрались!". Ехали мы на скорых поездах, на которых везли и наших верховых лошадей: это было преимущество ехавших в действующую армию.
Чем дальше мы удалялись, тем воинственнее становились. Все нас окружавшие и встречавшиеся относились к нам сочувственно, расспрашивая, куда мы едем, где стоит такой-то полк, в котором непременно у них находился родственник или знакомый.
В общем, наше путешествие ничем особенным не отличалось. Мы без остановок катили к берегам Дуная. Навстречу нам часто попадались поезда Красного Креста, переполненные ранеными (также попадались поезда с пленными турками, у которых, несмотря на все ухаживания наших дам-благотворительниц вид был очень печальный).
Мы их расспрашивали, как и что и не знают ли они, где наша Кавказская бригада. По дороге начали подсаживаться едущие в действующую армию; тут попадались и молодые офицеры, раньше обыкновенного произведенные по случаю войны, и статские, желавшие определиться куда-нибудь в полк охотником или вольноопределяющимся; ехали и отставные хлопотать о том же.
Только и разговору было, что "о войне и турках"; всем остальным мало интересовались. Сидя день в вагоне в обществе пассажиров, мы на ночь переселялись в вагон к лошадям, где преспокойно спали на сене; случалось иногда и днем сходить туда отдохнуть. Из Кишинёва поехали мы дальше до Унген, пограничной с Румынией станции.
При проезде пограничной линии, поезд был остановлен, и пассажиры приглашены показать багаж таможенным чиновникам. Нас, ехавших в действующую армию, не осматривали. По окончании быстрого таможенного обзора, поезд пошел дальше и остановился уже на румынской станции.
При выходе на эту пограничную станцию, нас поразила сразу изменившаяся декорация России на Румынию. Мы вообще были в первый раз за границей. Форма одежды жандармов напоминала нам старинные гравюры двенадцатого года.
Служащие, публика и все было ново, все не по-нашему, и русский говор сменился на какой-то нам непонятный. Теперь нам приходилось продолжать путь в румынских вагонах. Вообще румынские железные дороги прескверные, узкоколейные; вагоны маленькие и без удобств. Все эго казалось нам весьма странным.
Иногда приходилось нам дожидаться поездов, и плохо бы было сидеть с людьми не понимающими по-русски; но, благодаря тому, что на каждой станции комендантами были наши русские офицеры, мы могли сколько-нибудь приятно проводить время. Только на одной из них попался нам начальник станции, не знаю, какой национальности, но говоривший кое-как по-французски.
Стоять нам пришлось тут целый день, и мы с ним провели большую часть времени. Он высказал нам с сожалением, что "мы по отъезде забудем о нашей встрече и приятно проведенном времени, но что он будет помнить, питая почему-то к нам большое расположение". Мы в свою очередь уверяли его в своем сочувствии.
По всем линиям румынских железных дорог были расположены наши железнодорожные батальоны, несшие службу наравне с румынами, так что всегда можно было видеть рядом с румыном-стрелочником нашего солдатика.