Продолжение воспоминаний Василия Васильевича Воейкова
26-го июля 1877 года, на рассвете, наша Кавказская бригада выступила на рекогносцировку Ловчи. Это было первое дело, в котором я должен был участвовать.
На походе полковник Тутолмин (Иван Федорович) дал мне несколько наставлений, как вести себя в деле, "ядрам и пулям не кланяться" и т. д. Я слушал со вниманием, ожидая с нетерпением, "что такое дело". В такой обстановке я находился в первый раз: приближался момент, когда "я воочию увижу войну и буду в ней ближайший участник".
Все это роилось в голове, и я по рассеянности заехал вперед полковника Тутолмина и командира Терского полка, полковника Левиз-оф- Менара (Петр Александрович), ехавших рядом во главе бригады. Полковник Тутолмин окликнул меня и сказал: "Когда вы получите Георгиевский крест, тогда можете ездить впереди, а пока извольте ехать на своем месте".
Мы взъехали на гору, где стоял наш крайний пост. Два оружия 8-й Донской батареи снявшись с передков, открыли огонь и, к нашему удивленно, снаряды упали на полдороге. Турки не замедлили нам ответить, и снаряды их разорвались между нами, не причинив, впрочем, никому вреда, и видя, что мы, при всем желании, вредить им не можем, повернули огонь на Скобелева, уже начавшего рекогносцировку.
Мы сейчас же пошли вперед и поставили два орудия сотника Савченко на курган; кажется, на то место, где разорвались наши первые снаряды.
В роще, справа, завязалась перестрелка кубанцев с турками. Орудия наши, управляемые опытными наводчиками, сразу начали вредить туркам, которые, желая отделаться от нас, направили свой огонь теперь уже против нас. Гранаты их давали то перелёт, то недолет, и большинство их, благодаря мягкой почве кукурузного поля, не рвались. Тогда мы говорили: "граната захлебнулась".
Генерал Скобелев, выяснив себе достаточно силы турок, начал отступать, и весь огонь сосредоточился теперь на нашей бригаде. Нас, стоявших на батарее с бригадным командиром, осыпало землей; но осколки, распевая на разные голоса, миновали благополучно; лишь одна граната "чуть было не наделала бед", упав между орудиями, как раз перед сотником Савченко.
Все замерли в ожидании, "разорвет" ее, или она "захлебнется". Гранату разорвало, обдав всех землей, а Савченко волчком завертелся на месте, схватившись за голову. Думаем "готов"; но дым рассеялся, а Савченко стоял и посмеивался, говоря, что "сильно его оглушило и запорошило глаза". Все присутствовавшие при этом поздравили Савченко.
"Ну, думал я, вспоминая наставления Тутолмина, если это всегда так, когда же тут поспеешь кланяться гранатам?". Орудие взяли в передки, и мы начали отступать, считая "рекогносцировку оконченной", так как со стороны Скобелева перестрелка смолкла.
Турки ещё далеко провожали нас из своих дальнобойных орудий гранатами, которые ложились то справа, то слева нашего движения.
Мы возвратились на прежний бивуак и стали на старые места. В следующие дни пошел дождь, и до сих пор мелкая, хотя быстрая, но проходимая вброд, река Осьма вдруг разбушевалась, выступив из берегов и разрушая все встречающееся на пути. Сообщение с генералом Скобелевым, оставшимся по ту сторону реки, прекратилось; а наш пост, стоявший за рекой, несколько дней не сменялся.
Размокшая земля плохо держала колышки от палаток, и при этом поднявшийся ночью ветер сорвал нашу палатку. Мы, не понимая спросонья в чем дело, барахтались в мокрой парусине, пока насилу вылезли и увидали, что жилище наше разрушено. Подошедшие казаки, конечно, привели палатку в порядок.
Утром от Скобелева приехал казак и, не будучи в состоянии переправиться, держал над головой записку и что-то кричал; но за шумом воды нельзя было расслышать его голоса. Стали устраивать плот; но "как перекинуть веревку на тот берег", все призадумались. Вызвался осетин-всадник и говорит: "переплыву".
"Смотри, говорим ему, течение слишком быстрое"; но он настоял на своем и, усевшись на плот с концом верёвки, поплыл. Несколько раз его "кувыркало"; но, благодаря уменью плавать, он добрался до противоположного берега и привез оттуда записку. Скобелев писал, что "он идет с отрядом и чтобы приготовили ему переправу".
Дождь уже прекратился, и вода мало-помалу сбывала. Меня и сотника Шанаева послали "устроить переправу". Мы разобрали кое-какие постройки расположенной на берегу брошенной деревни, пытаясь устроить какую-нибудь переправу. Смотрим, а Скобелев уже подошел к берегу, разделся и верхом, в одной рубашке, с Георгием на шее, переплыл на наш берег со своей свитой.
Генерал Скобелев, окончив свою миссию, уехал, а мы остались наблюдать за турками, проводя время в ежедневных аванпостных стычках с ними, желавшими сбить нашу сторожевую цепь с занимаемых ею возвышенностей и не допускавшей их заглянуть в наше расположение, чтобы узнать наши силы.
Должно быть, им надоели эти пустые перестрелки и наш постоянный надзор за ними. 27 июля они собрались большой партией, желая хорошенько потормошить нас, но им это не удалось.
Хотя кряж, занимаемый нами, переходил неоднократно из рук в руки, и вдали виднелась приближавшаяся турецкая пехота, но турки, в конце концов, потерпели поражение ранее прибытия своих подкреплений и отступили, потеряв несколько убитых и раненых. С нашей стороны раненых было немного.
Осетины, очередь которых была в этот день стоять на аванпостах, подкрепленные владикавказцами и кубанцами, действовали молодцами и отняли у турок хороший клинок, который по их просьбе был послан с двумя выбранными из их дивизиона в главную квартиру для поднесения его великому князю Николаю Николаевичу Младшему.
Вернулись они оттуда, украшенные Георгиевскими крестами и с сияющими лицами. Товарищи встретили их с восторгом и долго вечером, гудела зурна и слышалась заунывная осетинская песня с ударами в ладоши: плясали лезгинку.
Генерал Скобелев не забывал нас, приезжая изредка проведать. Он останавливался обыкновенно в палатке полковника Тутолмина, куда собирались командиры полков и желавшие повидаться с ним. Со всеми он был ровен и любезен. Один раз он приехал, привезя с собой какого-то толстого иностранца-корреспондента, ничего не понимавшего по-русски и, указывая на него, сказал: "надо его обстрелять".
Ему ответили, что уже опоздали, перестрелка была, и турки ушли в город; но Скобелев, желая все-таки прокатиться по цепи и посмотреть, что там делается, пригласил с собой желающих. Мы, конечно, сейчас же поехали за Скобелевым, который остался недоволен, что не нашлось под него белой лошади .
Подъезжаем к аванпостам, все спокойно. Где же, спрашивает Скобелев, турки? Ему отвечают, шутя: "отдыхать ушли".
Тут, кстати сказать, что аванпосты и вместе сторожевая служба содержатся у казаков своеобразно; тут не придерживаются буквально уставу, а применяются сообразно обстоятельств: вы идете с неприятельской стороны и не замечаете сторожевой цепи, ее нет; но на самом деле она есть и видит вас отлично и своевременно вырастет, как из земли.
Невольно спросите "да откуда взялись?". Это не больше, не меньше, как уменье применяться к местности, пользуясь всякими особенностями данного местоположения. Такой способ может выработаться только у людей, с малолетства перенимающих все уловки опытного, бывалого воина.
Скобелев взял сотню из главного караула с собой и поехал за цепь, к рыжей горе, чтобы подразнить турок; но они не показывались; подъехав к горе, остановились, поджидаем, но напрасно; солнце палит, а турок нет, как нет. Вдруг, по дороге у города показалась пыль. "Въезжайте скорее на гору, говорит мне генерал Скобелев, посмотрите, не турки ли выехали".
Я вскарабкался, смотрю турок нет, а это стадо баранов паслось между укреплений и, переходя дорогу, подняло пыль. Генерал Скобелев рассердился, но общее веселье охватило всех, когда я указал с горы на корреспондента, о котором все забыли, занятые турками.
Он ничего не понимал, но соображая, что показались, вероятно, турки, и вероятно неособенный "любитель сильных ощущений", повернул коня назад и пригнувшись, оглядываясь назад, ждал появления турок, чтобы немедленно ускакать. Все расхохотались от души над такой "предусмотрительностью корреспондента", и он тоже не отставал от нас, объясняя нам, "что же бы он написал, если бы его убили". Мы конечно согласились с ним.
Объехав гору, мы вернулись на бивуак, где песенники закончили день. На этот бивуак прибыл присланный от Государя сотник Козлов "благодарить бригаду за ночное дело под Никополем".
Бригада была выстроена, и посланный объявил высочайшую благодарность; казаки ответили могучим "ура". Поставили аналой, и монах, состоявший при бригаде, отслужил благодарственный молебен с многолетием Государю (Александр II).
На другой день раздавали Георгиевские кресты; это была первая награда, полученная бригадой с начала кампании. Было прислано на сотню по четыре креста. Сотенные командиры собрали сотни и объявили им, чтобы "они сами выбрали достойных". По голосам выбрали достойных больше, чем крестов.
Тогда "выбранных" поставили в ряд, а сотня пошла справа по одному сзади их, и каждый бросал свою папаху тому, которого находил достойным. Это, была так сказать, "закрытая баллотировка". Потом сочли у каждого папахи, и у кого их оказалось больше, тем и выдали кресты. Казаки качали счастливых товарищей и долго не могли угомониться.
На этой же стоянке случилось еще маленькое происшествие. При нашей бригаде состоял проводником болгарин Бельчик, атаман разбойничьей шайки, много наделавший неприятностей туркам, но с появлением наших войск, он, зная все тропинки, предложил свои услуги нам.
Его шайка собралась к нему и была хорошими лазутчиками. Но, как говорится, "повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сложить", так и этим головорезам не сиделось спокойно.
Постоянно они шныряли где-то, принося какие-то узелки со всякой всячиной и всякие известия; мы полагали, что это они брали в брошенных турками деревнях, но как-то раз их застал на месте преступлена прапорщик милиции Цамай: они грабили дом в какой-то болгарской деревне. Он донес об этом бригадному командиру, и как только они возвратились, сейчас награбленное отобрали, а их, разложив, наказали нагайками.
Бельчика, как не участвовавшего, призвали только присутствовать, сказав, "что если еще будут грабежи, то его также накажут, а их повесят". Назидание было внушительное и сразу положило конец их "шалостям". Они участвовали с нами в делах, а Бельчик под огнем разъезжал верхом, и под Плевной был ранен под ним конь.
10 августа приехал к нам снова генерал Скобелев и объявил, что "он получил отряд с приказанием идти к городку Сельви, и в случае надобности на выручку Шипки". В состав отряда входила конечно и наша бригада.
Под вечер того же дня пришел к нам капитан Куропаткин (Алексей Николаевич) и передал, что "генерал Скобелев желает, чтобы я у него был ординарцем, а сотник Верещагин - адъютантом". Я сказал, что очень рад, но должен спросить согласия полковника Тутолмина, так как я нахожусь при нем ординарцем. Полковник Тутолмин разрешил, и я, таким образом, поступил ординарцем к одному из героев турецкой войны.
Когда я явился к генералу Скобелеву, то он вменил мне в обязанность следить за его красным значком, сказав: "Вы должны всегда следить чтобы значок не отставал от меня, и если убьют одного казака, то чтобы сейчас брал его другой".
На следующий день, рано утром выступил наш отряд, во главе которого пошла наша Кавказская бригада, сдав свои посты Донской бригаде. Скобелев остался для последних распоряжений по пехоте и обозу, окончив которые поехал вперед, обгоняя войска, здоровался с ними и разговаривал с офицерами и солдатами, объяснял им цель нашего движения, что "это фланговое движение около Ловчи довольно опасно, почему двигаться надо скорей". Все его весело встречали и провожали.
Охрана движения была возложена на Кавказскую бригаду. В этом случае казаки незаменимы: когда высланы разъезды их, передовые и боковые, им не нужно указывать носом, осмотри там, пошарь вон в тех кустах, загляни за возвышенность и т. д. Все это у них делается "само собой", без всякого напоминания, и о малейшем подозрительном обстоятельстве, замеченном ими, казак сейчас же доносит начальнику подробно и толково с прибавлением "своих соображений".
День был чрезвычайно жаркий, так что было несколько случаев солнечных ударов; дорога извивалась по горам, узкая, окаймлённая колючим кустарником, по которой карабкаться было трудно, в особенности обозу. Мне, посылаемому то в "голову", то в "хвост" колоны с разными приказаниями, приходилось лазить около дороги по камням и пробираться сквозь колючки. Черкеска была в лохмотьях, солнце палило, лошадь выбилась из сил.
При таких обстоятельствах понятна была моя радость, когда я увидел, что генерал Скобелев остановился на небольшой площадке, покрытой кустарником и деревцами. Он лег в тени, и вся остальная свита последовала его примеру. Достали из ближайшего ручейка воды, и генерал Скобелев окатился ею в кустах.
Мимо нас прошли войска; потянулись обозы. Генерал Скобелев говорит: "Подождем полковника Власова: он всегда с собой везет превкусные пирожки". Я, конечно, отнесся сочувственно к этому, но, как нарочно, пирожки были эти где-то в хвосте, а перед нами уступ на дороге, на который с трудом взбирались повозки.
Настал конец моему блаженству: я был послан гонять эти повозки, чтобы они скорее проходили этот уступ, но дело от этого не подвинулось; лошади от жары и дороги совсем стали. Тогда меня послали привести взвод пехоты, чтобы помогать лошадям. Я поехал и вскоре встретил на дороге какой-то взвод, которому сказал, чтобы шел за мной помогать повозкам. "Слушаю", ответили старшие, и я поехал впереди.
Подъезжаю к уступу, на котором уже стоял генерал Скобелев, подгоняя сам повозки и крича мне издали: "Где же взвод?".
Я оборачиваюсь назад и вижу только двух шагающих солдат, а остальные куда-то исчезли; да и понятно: в такую жару, да при таком трудном подъёме, всякий старался скрыться куда-нибудь в тень. Ни слова не говоря, я повернул коня и ускакал за новым взводом пехоты. Жара на меня так повлияла, что меня начала трясти лихорадка; голова была как свинцом налита, а лошадь, вся взмыленная, едва волочила ноги.
Отыскал я какого-то майора и передал ему приказание генерала Скобелева послать взвод на помощь обозу.
Тут же увидал я капитана Куропаткина, наблюдавшего за движением; я ему сказал, что "больше не могу двигаться и конь отказывается". Капитан Куропаткин, увидав меня, сказал: "Ложитесь скорее в тень; у вас лицо слишком красное, может сделаться солнечный удар".
Я тут же у дороги лег и, несмотря на страшный шум "от понуканий повозок", заснул, как убитый. Проснулся под вечер. Вижу, - в таком же положении лежит неподалеку от меня сотник Верещагин. "Что, говорю, устал?". "И я, и конь, отвечает он, выбились из сил - всех загоняли сегодня".
Отряд уже весь прошел. Мы, подкрепленные сном, пустились догонять генерала Скобелева и только что догнали, как он опять меня отправил вперед с приказанием "предупредить отдыхавшие войска, чтобы они при его приезде не вставали, а сидели и лежали; одним словом, чтобы не беспокоить их". Только что я это исполнил, опять послали меня, теперь уже в хвост колоны, передать, какому-то пехотному полку, чтобы "он там и заночевал на площадке в виду трудности перехода".
Когда я вернулся, генерала Скобелева уже не было; он уехал дальше, но по какому направлению, я не знал. Передо мной расстилалась долина и вдали виднелся лес. Уже темнело, думать долго было нечего, и я поехал наугад, спрашивая на дороге попадавшихся братушек; каждый из них указыва разные направления.
Ночь была лунная; подъезжаю к перекрестку, направо или налево ехать - не знаю. Поехал к лесу. Немного проехав, вижу, какая-то фигура обрисовывается от леса; останавливаюсь и всматриваюсь, свой или чужой, но, конечно, ничего не разберу. Вижу только, фигура двигается на меня; я тоже двинулся вперед, заезжая ей с боку. Слышу, щелкает затвор винтовки и фигура тоже старается заехать меня с боку; я вытащил револьвер, и мы, крутясь один около другого, понемногу съезжались, разглядывая друг друга.
Наконец я окликнул, и оказалось, что это мой вестовой Дехтерев; он тоже был послан куда-то и тоже заблудился. Оба мы, не зная дороги, плутали, пока не наткнулись на какую- то деревню, где нашли двух осетин-всадников, тоже заблудившихся. Мы решили "ночевать в этой деревне, а утром разыскивать бригаду". Только что стали засыпать, не расседлав лошадей, слышим конский топот и голоса. Вскакиваем на коней и ждем "кого Бог даст"?!.
Вышло что-то вроде засады с нашей стороны. Оказалось, что это капитан Куропаткин с несколькими казаками возвращался к генералу Скобелеву на бивуак. Я рассказал ему, как "мы все сюда попали" и поехал с ним. В эту ночь было лунное затмение, и многие говорили, что это плохое предзнаменование для турок.