Продолжение воспоминаний Василия Васильевича Воейкова
Генерал Скобелев, ездивший в Сельви и вернувшийся оттуда, приказал выстроить всю вашу бригаду и поздравил нас "с победой на Шипке", а затем рассказал всей бригаде своим звучным голосом в кратких словах, как "наши подоспевшие войска отбили стремительный натиск 30-тысячнаго отряда Сулеймана-паши", и объявил нам, что теперь "мы пойдем брать Ловчу".
Известие это было встречено радостными криками "ура", да вдобавок в этот же день были именины сотенного командира Владикавказского полка Астахова, и праздник вышел на славу. У палатки Астахова горели костры, на которых жарили шашлыки. Кувшины с красным вином стояли чуть не перед каждым. Хор песенников его сотни дополнял картину, а в кругу их танцевали лезгинку. Тосты сменялись один за другим, а радушный хозяин успевал только потчевать. О турках никто и не думал.
Вскоре после этого наша бригада возвратилась под Ловчу старой дорогой, а генерал Скобелев со всем отрядом остался на месте. Только что стали мы спускаться в долину, как видим, на наших высотах стоит сторожевая цепь, и внизу в равнине другая конная цепь, а вдали бивуак Донцев.
Понять не можем, что это значит. Послали разъезд узнать, в чем дело; оказалось, что турки так надоели Донцам, что те отошли с гребня и стали внизу, а турки по гребню. Полковник Тутолмин приказал нам "немедленно сбить турок и стать на прежние места", что и было нами тотчас же, без особенного затруднения исполнено, а Донцы пошли присоединиться к своему отряду.
Расположились мы на месте прежнего нашего бивуака, где простояли несколько дней в ожидании "общего наступления на Ловчу", по-старому, т. е. в ежедневных перестрелках с турками.
Накануне взятия Ловчи, турки, предчувствуя вероятно надвигавшуюся грозу, с большим азартом нападали на наши высоты, но были отбиваемы по-прежнему.
Сотник Шанаев и я были посланы в цепь "узнать, в чем дело и если что-нибудь серьёзное, то донести", а если это только турки, то, дождавшись конца, вызвать из осетин охотников и идти с ними осмотреть весь незанятый нашими аванпостами прогалок, между нашей бригадой и отрядом генерала Скобелева.
Этот прогалок должен был занять своими постами конвой Его Величества, выставленный против Ловчи со стороны генерала Скобелева, но почему-то не соединившийся с нашими.
Велено нам также было узнать "судьбу наших разъездов, посланных к генералу Скобелеву и не вернувшихся до сих пор обратно": могло случиться, что турки, заняв пустой прогалок, перехватывают наши разъезды.
Перестрелка кончилась. Сотник Шанаев вызвал охотников, но их оказалась чуть не целая сотня, так что пришлось отобрать человек 15, с которыми поехал сотник Исенов.
Всю местность тщательно осмотрели и никаких турок не нашли, хотя были видны их следы. В покинутых деревнях мы нашли гусей и мед. Все это собрали в одно место, чтобы на возвратном пути захватить с собой.
Наконец, увидали мы посты конвоя, которые, приняв нас за турецких черкес, так как мы подходили с турецкой стороны, стали готовиться принять нас с честью и, усилив цепь, поджидали. Чтобы прекратить это недоразумение, мы с сотником Шанаевым поехали вперед, оставив осетин с сотником Исеновым дожидаться.
Махали им папахами, чтобы дать знать, что "мы свои". Конвойцы ждали, все еще не доверяя нашим успокоительным сигналам, пока мы не подъехали к цепи и не заговорили с ними, показывая свои погоны, которых турецкие черкесы не имели.
Посмеявшись над тревогой, которую устроили, мы узнали, что разъезды наши целы и находятся у генерала Скобелева, что местность, не занятая нами, посещается турками, но что конвой за ней наблюдает. Кроме того они нам сказали, что возвышенности вокруг Ловчи вчера с боя заняты нашими войсками и всю ночь укреплялись под руководством капитана Куропаткина, а в настоящее время мы сами видели, как кипела работа по всей линии, которой турки старались мешать гранатами.
Только что мы поехали обратно, смотрим: из-за кустов показался красный значок генерала Скобелева, а минуту спустя и сам он, сопровождаемый сотней Пшеленского Владикавказского полка, подъехал к нам. Авангард его составляли четыре Донца. Увидав нас, он спросил, зачем мы приехали; мы сказали, что посланы узнать, куда делись наши разъезды, посланные к нему.
- Разъезды, сказал он, я задержал у себя; они целы, и, поговорив еще немного, велел, чтобы мы ехали с ним осматривать завтрашние позиции. Мы поскакали за генералом Скобелевым по кустам к Ловче. На опушке перелеска генерал Скобелев остановился, а четыре Донца выехали на поляну перед турецкими ложементами.
Но не успели они показаться, как турки, не скупившиеся на патроны, открыли по ним убийственный ружейный огонь. Донцы, не ожидавшие такой встречи, конечно, попятились к опушке. Генералу Скобелеву это не понравилось, и он, выругав их, крикнул: - Вперед! Пришпорил коня и сам выскакал на поляну. Мы за ним.
Перед нами открылись ряды ложементов с засевшими в них турками, красные фески которых обозначали линию огня. Такое неожиданное появление "Ак-паши", как называли турки генерала Скобелева, т. е. "Белый генерал", и на таком близком расстоянии, ошеломило турок. На минуту все стихло, а затем сразу поднялась трескотня по всем ложементам, и град пуль посыпался на нас.
Турки окончательно ошалели. Мы стояли, как вкопанные; четыре Донца отстреливались от целого дымившегося фронта турок, а генерал Скобелев, не обращая внимания на этот бешеный огонь, указывал, где должны завтра стать батареи для обстреливания укреплений и города, - объясняя общее наступление на завтрашний день.
На некоторых возвышенностях уже начались земляные работы, и турки гранатами старались мешать им.
Все эти объяснения должен был слушать прибывший с генералом Скобелевым генерал, у которого на душе было, по-видимому, не особенно спокойно. Он неоднократно заявлял, что "все понял и что все будет исполнено"; но генерал Скобелев, не замечая беспокойства генерала, продолжал свои указания. Да и все, я думаю, были не особенно спокойны.
Все стояли и ждали конца объяснений, а кругом, как рой пчел, жужжали на разные голоса пули. Вдруг мне что-то горячее ударило в левую ногу, около стремени, и с такой силой, что ногу закинуло за заднюю луку.
Первая мысль была, конечно, что раздробили ступню, и эта мысль до того меня испугала, что я сразу забыл о турках и их жужжащем рое, схватил обеими руками ступню и ощупывал, все еще не веря, что она цела.
Кто-то спросил: - Что ранили? - Нет, говорю, обрадованный: слава Богу, нога цела, а только подлецы напугали. Думал, раздробили; по оказалось, что пуля, попав мне в стремя, скользнула и оцарапала заднюю ногу лошади.
Таким образом, мы простояли минут 10 и шагом стали отходить в кустарники. Тогда турки открыли огонь из орудий и провожали нас гранатами, но все обошлось благополучно: ранили только еще лошадь в сотне.
Генерал Скобелев, отпуская нас, сказал: "Передайте полковнику Тутолмину, кроме посланного приказания на словах, чтобы завтра, как только наша пехота начнет выбивать турок из города, бригада с другой стороны рубилась бы в шашки в город, гнала и рубила бы их, пока будет возможно". Вернувшись, мы донесли все как было.
Нам рассказывали, что на одну из батарей, которую возводили к завтрему, ложилась такая масса гранат, что рабочие не раз разбегались и что будто бы генерал Скобелев, чтобы ободрить их, приказал на этой батарее разбить свою палатку для ночлега. Много будто бы стоило труда отговорить его не делать этого.
Утром 22-го августа, не успело солнце взойти, как Кавказская бригада, уже подседланная, стояла готовая к выступлению. Раздалась команда "Садись!", и затем по команде "Справа по три шагом марш!", - бригада спокойно двинулась брать Ловчу.
Лица у всех были серьёзные, все как один сняли папахи и крестились; это производило глубокое впечатление. Пройдя немного, послышались разговоры, и все пошло по-старому. День был прекрасный, но чрезвычайно жаркий. Выйдя на Плевно-Ловчинское шоссе и выслав разъезд на Плевну, бригада пошла к Ловче и остановилась у спуска в долину.
Цель наша была не допустить из Плевны подкреплений туркам, а также преградить туда путь отступления Ловчинскому гарнизону.
Перед нами расстилалась долина реки Осьмы, с раскинувшимся в ней городом Ловчей, окруженным ложементами и редутами. Слева извивалась голубой лентой река, за которой с высот, покрытых кустарниками, наши батареи громили Ловчинское укрепление, а спускавшаяся с них наша пехота из виноградников завязала уже перестрелку с ближайшими к реке ложементами. За городом и вправо, за рощей, высились Малые Балканы, куда был единственный путь отступления туркам.
Бригада наша еще не принимала участия в деле; мы были пока простыми зрителями. Теперь гудели орудия, подготовляя атаку, а мало-помалу разрасталась и ружейная трескотня.
Но вот наша пехота усилила огонь и начала подвигаться к реке; турки покинули ложементы и бежали в ближайший редут. Из редута началась лихорадочная стрельба, и какое-то беспокойство охватило его защитников, возраставшее по мере приближения нашей пехоты, среди которой начали ложиться турецкие гранаты.
Надо было отвлечь огонь, да вдобавок и турки ни с того ни с сего послали по нам несколько гранат. Мы спустились в равнину, и наша батарея открыла огонь во фланг туркам; теперь им приходилось отвечать нам, а, следовательно, пехоте нашей меньше доставалось. Цепь ее вошла уже в реку и, не прекращая огня, двигалась к противоположному берегу.
Турки в редуте пришли в крайнее замешательство; отдельные люди выскакивали и бежали к ближайшим к городу ложементам. Командир, защищавший редут, сидя на белом коне, с обнаженной саблей, удерживал их у горжи редута; а сам, не надеясь, вероятно, отстоять редут, несколько раз порывался ускакать в город, но каждый раз толпа турок выбегала за ним; он поворачивал коня, вгонял их обратно, а сам опять скакал к городу.
Так повторилось несколько раз. Все это происходило перед нами как на сцене театра, и мы даже не нуждались в биноклях, чтобы следить за ходом дела; мы хохотали и хлопали в ладоши.
Наконец, пехота наша выбралась из реки и с криком "ура" бросилась к редуту, командир которого, безнадежно махнув саблей, без оглядки поскакал к городу, а турки, прекратив огонь, побежали по его следам, и редут был взят. Наши немного при остановились, как бы переводя дух, и вслед затем началось наступление на самый город.
Мы тоже мало-помалу подвигались вперед; батарея наша подбила у них одно орудие, другая батарея взорвала зарядный ящик. Суматоха у турок поднялась и в городе; пехота наша подвигалась все ближе к городу; в разных местах слышалось ура.
Мы, завязав перестрелку, охватывали левый фланг неприятеля. Небольшие конные партии турок быстро удалялись из города. Сотник Шанаев приставал к полковнику Тутолмину: "пора рубиться в шашки, говорил он, ведь Скобелев приказал". Но Иван Фёдорович, внимательно следивший за ходом сражения, говорил: "рано".
Пули летели уже в нас; это всегда случалось, когда наша пехота подходила под самые укрепления турок, которые, не желая высовывать из-за бруствера головы для прицела, конечно, при стрельбе поднимали дуло ружей вверх, и потому пули летели в пространство и доставалось дальним.
Стоявший рядом со мной, всадник Кайтов, сказал: "нужно будет сегодня достать себе феску", - я отвечал ему, шутя: "а мне надо будет достать себе трубку, а то свою расколол". Не успел я это сказать, как Кайтов охнул и схватился за левый бок. "Убили", говорит. Я его подхватил под руку и повернул коня назад; увидевшие это осетины подскакали и приняли у меня своего товарища, чтобы доставить его на перевязочный пункт.
Часа в четыре дня "ура" раздалось по всей линии, орудия смолкли, и масса красных фесок показалась бегущей из главного редута; пехота наша штыками выбивала их из города. Терцы и осетины по очереди понеслись в атаку. Кубанцев вел сам Тутолмин и, немного погодя, пустил их правее Терцев.
Из-за города от Сельви-Ловченского шоссе вынесся эскадрон Терцев конвоя Его Величества. Турки, охваченные с трех сторон, отстреливаясь, бежали к горам и устилали, под ударами казачьих шашек, своими трупами равнину. Батарея Донцев не отставала от нас. Генерал Скобелев стоял на главном редуте и любовался атакой, о которой он с удовольствием вспоминал и впоследствии.
Меня охватила общая горячка, и я просился у полковника Тутолмина к Терцам; он мне дал какое-то поручение к полковнику Левису, командиру Владикавказского полка, и я, с моим вестовым Дехтеревым, очутился в рукопашной.
Громадное поле представляло место атаки, в конце которого высились горы - цель турецкого бегства.
Уже порядочно турок валялось во всех направлениях; пехота смешалась с казаками и, несмотря на призывы своих рожков, вошедшие в азарт солдатики работали штыками и прикладами, шныряя между лошадей казаков. Пули свистели со всех сторон, стоял какой-то общий гул. Полковника Левиза я нашел посреди всей этой кутерьмы.
Он спокойно разъезжал с нагайкой в руке, любуясь молодецкой работой своих Терцев. Немного дальше вижу, едет сотник Шанаев, в руках ружье, через плечо турецкий рожок: вот говорит, смеясь, отобрал трофей!
Мне тоже хотелось кого-нибудь рубнуть; выбрал рослого турка, с окладистой русой бородой, который отстреливаясь, спокойно отступал. Я пустил на него коня и уже занес над ним шашку, как турок бросает ружье, падает на колени и, поднимая вверху руки, кричит: аман! аман! Рука у меня опустилась. "Что же, думаю, безоружного рубить?". Вижу, за поясом у него торчит трубка, как раз что мне нужно. Отличный трофей, думаю.
"Бана чубук вер", говорю турке. Он подал мне трубку, и я, сунув ее за голенище, спокойно поехал дальше. Трубка и до сих пор у меня цела, напоминая этот случай.
Не успел я отъехать несколько шагов, как сзади раздался выстрел, и пуля просвистела около уха. Обертываюсь и вижу: тот же турка, подняв свое ружье и еще с колен, пустил в меня пулю. Не успел я повернуть коня к нему, как наскакавший на него казак махнул шашкой, и полчерепа у турки слетело долой.
Дальше встречаю сотника Федорова. Ну, что говорю, теперь это уже на самую войну попали. В это время слышим грохот колес: это наша батарея выезжает на позиции и открывает картечный огонь через овраг по убегавшим в горы. Овраг с обрывистыми берегами, встреченный нами на пути преследования, в первый момент для конных представлял препятствие, которое, однако, вскоре миновали, найдя удобные спуски, и погнали дальше беглецов в. горы.
Горная дорога, извиваясь между утесов с одной стороны и обрывов с другой, была загромождена повозками с разной кладью и зарядными ящиками; их поставили поперек бежавшие турки, чтобы этим задержать сколько-нибудь наше преследование.
Уже стемнело; стрельба повсюду смолкла, мы продолжали идти в горы, сталкивая в кручу мешавшие нам повозки. Полковник Тутолмин шел во главе Кубанской сотни и, дойдя до площадки, решил было уже повернуть назад, как из кустов раздался выстрел; бывшие впереди казаки, быстро обшарив кусты, покончили с этим последним турком. Осмотрев тщательно все кругом и не видя более врага, мы повернули обратно. Наступила полная темнота, и мы кое-как добрались до города; лошади поминутно спотыкались на трупы. Насилу выбрали место для бивуака и усталые порядком расположились на ночлег.
Тут мы узнали, что Астахов, командир сотни Владикавказского полка, ранен в руку и что ее отняли. Все горячо сожалели раненого. Я и теперь живо представляю себе, как он лихо повел в атаку свою сотню на стлавшемся под ним красавце светло-сером Джамале.
В городе стоял шум; оставшиеся в живых радовались, празднуя по русскому обычаю победу; в городе было найдено вино и довольно порядочное. Поздно все угомонилось и заснули мертвецки. Сторожевая цепь паша стояла к стороне Плевны, там, откуда мы начали сегодня наступать.
На другое утро, 23 августа, слышу, меня кто-то будит; открываю глаза, вижу сотник Шанаев старается меня растолкать: "Турки пришли, вставай!". Я думал, что он шутит. "Отстань, какие там турки? Вчера всех переколотили, я спать хочу", и опять завёртываюсь в бурку. "Да слышишь, из орудий бьют, продолжал приставать сотник; бригада уже поседлала".
Прислушался, и в самом деле слышу: гудят орудия и на бивуаке возня. Я вскочил, одеваться не приходилось (спали одетые), только умылся.
В это время через наш бивуак проскакал какой-то юный пехотный адъютант, крича: "Турки наступают, казацкая цепь сбита". Мы его ругнули вслед, потому что цепь наша и не думала отступать, а только завязала перестрелку.
Генерал Скобелев уже был на коне и повел нас на рысях поддержать нашу цепь до прихода пехоты.
Несколько наших сотен, спешенных, рассыпались в виноградинках. Турки, уже начавшие было спускаться в равнину, немедленно подобрались на возвышенность. Генерал Скобелев подъехал к цепи стрелков и стал неподалеку от стога сена, осматривая позицию и силу турок. Полковник Тутолмин и мы стояли тут же. Весь в белом и на белом коне, генерал Скобелев представлял прекрасную цель.
Турки сейчас же направили на нас орудия и, не довольствуясь гранатами, начали пускать по нас шрапнели, которые довольно удачно рвались над нами, обдавая пространство массой пуль, производивших шум, похожий на шум поднявшейся стан куропаток. Под этим огнем генерал Скобелев писал донесение начальнику нашего отряда князю Имеретинскому (Александр Константинович), смотревшему из города с кургана на перестрелку. Записка была отдана мне, и я отвез ее князю Имеретинскому.
По дороге мне попалась пехота с артиллерий, сменившая нашу спешенную цепь стрелков, и турки не замедлили возвратиться в Плевну.
Весь остальной день мы отдыхали, осматривая город, не представлявший ничего замечательного, и поле сражения. Целая армия болгар, всегда следовавшая за нами по пятам, забирала в городе все, что ей попадалось под руку, говоря: "Турка сичко зимал", а потому они турецкое считали своим. Мы им не мешали возмещать свои убытки. На этих же братушек была возложена обязанность убрать тела турок, которых они без церемонии волочили, как попало, и складывали в ямы.
Пришел к нам и всадник Кайтов, раненый вчера; оказалось, что пуля повредила только мякоть; он сожалел, что отстанет на время от бригады. Мы, конечно, уговаривали его залечить рану и тогда уже приехать к нам.