День начинался почти честно, с хмурого неба и надежды, что ничто особенно не изменится. На крыльце сарая Онуфрий Башмаков курил самокрутку и листал вчерашние инициативы. Барсик скреб за ухом задней лапой, вычёсывая блоху, но не гавкал, лишь изредка вздыхая над своей собачьей жизнью. Лазарь возился с табуретом, пытаясь приделать ему «четвёртую ногу здравого смысла», согласно новой концепции устойчивости, принятой комиссией единогласно под влиянием вчерашнего ромашкового настоя.
В краткий момент между утренним кашлем и матерком Башмаков обратил внимание на гул: над деревней зависло нечто возвышенное, обтекаемое, с лозунгом «Наша трезвость – Родине!», выведенным по розовому фюзеляжу блеклой синей краской. Это выглядело впечатляюще, словно наколка на груди зэка-ветерана.
Из железного чрева вертолёта вышли люди. Выяснилось, что прибыла специальная Тройка из недосягаемых верхов власти: проверить, как выполняется антиалкогольный закон.
Они представились: инспектор по особому контролю исполнения Архип Крюков, советник по реализации санитарно-нравственного равновесия Яков Лейзер-Гольц, замыкала же троицу секретарь Родина, с темпераментом народной власти и патриотическим именем Победи́на.
– Сельский совет где? – осведомился Крюков.
Щимелюк, вытирая руки о штанины и дыша в сторону, шагнул вперёд.
– Мы тут все в наличии – коллективный орган, – доложил он.
– Очень хорошо. Тройка прибыла согласно распоряжению по соблюдению антиалкогольного акта и контролю внутреннего резерва трезвости. Самогон в деревне есть?
Повисла пауза. Барсик, тихо поскуливая, бочком-бочком направился под крыльцо, показывая, что уж он-то здесь совершенно ни при чём.
На вопрос троицы первым отреагировал домовой Егорыч – шевельнулся под скамейкой, спешно прикрывая трёхлитровую стеклянную банку старым номером журнала «Здоровье». Банка была пуста, но её бодрящий дух всё ещё хранил отголоски вчерашнего.
– Самогон в наличии имеется? – повторил Крюков.
Щимелюк кашлянул, выпрямился, поправил фуражку.
– На вверенной мне территории, согласно уставу – только строго медицинские настойки. Травяные, народные, профилактические. С разрешения комиссии по сохранению традиционного образа мышления.
Лейзер-Гольц молча защёлкал шариковой авторучкой, то выпуская, то убирая стержень – как оса, демонстрирующая своё жало. Его лицо выражало внутреннее противоречие: усталость и одновременно злорадное любопытство. Оно было лицом человека, которому до чёртиков надоело всегда быть правым: он повидал достаточно таких сёл, таких ответов, таких запахов, и знал: главное – правильно составить протокол. Беспощадно, но с выражением участия.
Победина тем временем, шныряя по сараю, обнаружила обрывок ветхого плаката, оставшегося с празднования Нового 1984 года. Там значилось: «Пия в…ку, умей хлебнуть реальности». В самом ответственном месте лозунг попортили мыши, поэтому идеологическая ценность его вызывала сомнения.
Секретарь остановилась и занесла в блокнот: «Признаки антигосударственной эстетики в ритуальной бытовщине. Проверить под микроскопом идеологии».
Начинавшая накаляться ситуация разрешилась непредсказуемым способом:
– Вам, миряне, нужна дегустационная экспертиза! – провозгласил неожиданно появившийся в дверях иерей Феодосий. Явился он в полном облачении, с инвентарным кадилом в руках. – С точки зрения церковной догматики спиритус суть дух, а дух без тела склонен к блужданию, – безапелляционно заявил он.
– Вы кто? – подозрительно спросил Крюков.
– Связной между вертикалью божественной власти и горизонталью обрядности, – с достоинством ответил Феодосий.
В подтверждение своих слов он степенно качнул кадилом. Тонкая струйка ладана, проникнув в организм Крюкова, заставила того коротко чихнуть, что выглядело почти как одобрение.
– Уважаемый инспектор, – продолжил батюшка с нажимом, – согласно тексту послания архипастырям, пастырям и всем верным чадам «О разночтении вещественных признаков и недопущении кощунственной путаницы между греховным и сакральным», каждое снадобье, обладающее вкусом и запахом, обязано пройти дифференциацию по признакам благовония. Согласно традиции благого намерения.
Победина подняла голову от блокнота и строго переспросила:
– Вы предлагаете провести... что?
– Литургическое различение! – с жаром разъяснил отец Феодосий. – Не мы же определяем, что есть грех, а что – приправа к тоске, а Дух святый! И действует оный чрез верных чад своих. А как нам, грешным, различить порок от обряда, ежели не по вкусу?
Крюков смотрел настороженно, но в глазах Лейзер-Гольца уже теплился живой интерес, как у юриста, заметившего прецедент.
– Минуточку, – заметил он, извлекая откуда-то потрёпанный сборник «Методологии нравственной экспертизы в пограничных этнокультурных случаях». – Тут имеется специальный параграф… Так, посмотрим… А, вот! Временно допускается сенсорная проверка, если объект подлежит классификации как смысловой артефакт местного значения, но при этом отсутствуют лабораторные условия.
Феодосий приосанился:
– Истину глаголишь, мирянин! Наши настои не столико для употребления, сколико для саморазумения страждущие приемлют. Их не пьют – их вкушают. И постигают небесную мудрость чрез вкусовое проникновение, такожде, яко в причастии.
– Значит, – медленно произнёс Крюков, глядя поверх очков, – вы утверждаете, что объект проверки – не суррогат, а подлинное культурное наследие предков?
– С точностью до микродозы! – подтвердил священник.
– Так, – сухо резюмировал Лейзер-Гольц. – На правах советника заявляю: с учётом местных обстоятельств, в целях правового просвещения и как метод ситуационного разбора – допускается добровольная дегустация, исключительно в аналитических целях. Без эмоций.
Щимелюк перекрестился от облегчения и молча кивнул – как должностное лицо, получившее официальное разрешение на то, что и так давно допускалось по совести.
По двору пробежало радостное оживление, в котором уже чувствовалась не тревожность, а предвкушение праздника души. Откуда ни возьмись – как будто сквозь щель между серыми буднями и предчувствием этого праздника – появилась Матрёна с сокровенным сосудом, укутанным в вышитый рушник. Несла она его подобно жёнам-мироносицам: не торопясь, благоговея, как несут то, что само находит дорогу с сердцам грешников. За ней влекла трёхлитровую бутыль в полотняном чехле с кружевной каймой Капитолина – с таким выражением, будто держала в руках семейную реликвию в жидком виде. Скорее всего, так оно и было.
В этот момент в воздухе словно что-то смягчилось – как будто кто-то, не спрашивая разрешения у верховного владыки, простил всех сразу. Даже Барсик улёгся ближе к людям, положив голову на лапы: теперь можно было присутствовать, ничего не опасаясь.
Башмаков впервые за весь разговор позволил себе расслабиться. Он отложил лист с инициативами на подоконник и украдкой подмигнул отцу Феодосию.
– Ну, – ни к кому не обращаясь сказал он негромко, почти доверительно, – ну, выходит, не зря старались. Хоть в чём-то да дошли до сути.
Подошёл Лазарь с табуретом, держа его уже не как символ устойчивости, а как обычный предмет мебели. Он с одобрением наблюдал, как налитые стаканы копят на донышке содержания фраз, ещё не сказанных, но уже одобренных совокупно духовной и светской властью.
Так началась официальная дегустационная проверка под грифом «исследование трансцендентных границ бытового сознания». Идея праздника вызрела не сразу, она спонтанно развилась из конфликта интересов. А конфликт, как известно, лучше всего рассасывается через мероприятие.
К вечеру на площади перед клубом появилась импровизированная сцена: между бетонным кольцом колодца и корпусом сарая натянули гирлянды и повесили лозунг дня: «Общественное трезвомыслие – в коллективной дегустации!». Лейтенант Щимелюк получил официальное поручение: ответственный за умеренность. Он ходил между дегустаторами и объяснял, что каждая третья рюмка считается как ритуальная, а значит – не считается. Барсик не пил, но подходил к каждому участнику и в зависимости от их состояния либо терся о ногу, либо отворачивался. Это признали за метод экспресс-диагностики.
Финал наступил, когда секретарь Родина поднялась и торжественно произнесла:
– Наш отчёт будет непрост. Но ис… ик… искренен. И, как это… Нам ли бояться трудностей?!
Потом, едва заметно покачнувшись, подняла рюмку двумя руками – как завоёванный в суровой борьбе почётный кубок. Затем хихикнула, наклонилась к Лейзер-Гольцу и шепнула:
– Обалденно: что ни дегустируешь – везде любовь и гражданственность. А пахнет по-разному.
Крюков в это время, глядя поверх стакана на отца Феодосия, провозгласил:
– Вы были правы, батюшка! Дух без тела блуждает. Но и тело тоже. По себе чувствую… Он полюбовался прозрачной глубиной рюмки и добавил, уже почти задумчиво:
– Да, коллеги, трезвость есть не цель, а лишь фаза. Как у луны – бывает, но проходит. А вообще, алкоголь – враг, и мы его уничтожаем. Вот таким, значит, способом…
Аплодисменты были краткие, но тёплые, как послеполуденный сон. И Крюков, впервые за день ослабив галстук, резюмировал:
– Кстати, нам крайне желательно взять с собой образцы данных материалов на дальнейшую экспертизу. И желательно побольше… Как, местные товарищи, можно это устроить?
– Что за вопрос! – обиделся Башмаков. – Мы завсегда за пропаганду народных традиций!
На этом протокол был завершён и подписан. В графе «нарушения» стояло: «установлены, но по-человечески поняты», а в строке «рекомендации» – «не мешать».
- Продолжение следует -
Автор: Д. Федорович
Источник: https://litclubbs.ru/articles/66787-krasnoe-boloto-4.html
Содержание:
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: