Утро в Красном Болотe, как правило, наступало не вдруг, а с опаской. Солнце, как вышедший на работу контролёр, неторопливо проверяло местность на предмет готовности ко дню. Сразу за клубом, в перекошенном сарае с облезлой надписью «КЗС № 2 (временно)», уже собирались уполномоченные по пересборке реальности. Над входом кто-то ночью мелом начертал «КОММИСИЯ», но уже к рассвету “И” частично осыпалась, и теперь получалось нечто вроде «КОММУСИЯ».
Внутри пахло старым сеном, гвоздичным дезодорантом (Глаша пользовала от комаров) и деловой активностью. У переносной розетки шипел чайник объёмом в три кружки – на семерых выразивших желание. Посреди сарая – стол, собранный из снятой с петель двери, двух поддонов и твёрдого общего намерения. На нём гроссбух, несколько листов из старого календаря «Животные европейской части России», степлер и карандаш, предварительно заострённый о лопату.
Башмаков красовался в свежей телогрейке, явно парадной – с гербом области и надписью «Передовику производства». Для солидности он водрузил на нос очки:
– Так. Начнём. Пункт первый: перечень уцелевшего. Что у нас вообще функционирует?
Глаша поджала губы:
– Ну, колодец работает. Сегодня воду брала. Но после полуночи там вода колобродит. Не иначе, русал приблудный завёлся. Позавчерась голосил до утра, так я про отца Феодосия такого, прости господи, наслушалась – теперь к нему в храм стесняюсь ходить.
Капитолина доложила, не вставая:
– У меня петух. Голос подаёт строго по распорядку, без отклонений. Да и вообще он принципиальный: как боевые действия где начинаются – орёт с забора, а когда мир – не выходя из курятника.
– А в данный момент как?
– Молчит. Не время сейчас.
– Записать, – кивнул Башмаков. – Петух как индикатор времени и современной международной обстановки, колодец как метафизическое радио.
Домовой Егорыч возник из-под скамейки, косясь на протокол.
– Докладаю: газета «Правда» от 12 ноября 1982 года, имеет место пребывания в сортире. Весь номер. Блюду, не мну.
– Сюда же, – отметил Онуфрий. – Сортир как архивный источник государственной устойчивости.
Буянчик предложил было внести в перечень берестяную грамоту – он клялся, что каждый отмеченный в ней чёрт до сих пор состоит на архивном учёте. Большинством голосов отклонили: во-первых, не удалось проверить – последний знавший древнеславянскую письменность дед Абрам помер в прошлом году, а во-вторых как раз в это время черти бастовали, требуя индексации роста рогов. Могло получиться не вполне политкорректно.
Лазарь Занозин тем временем обнаружил в углу трёхлапую табуретку и пыльную карту района с надписью «План на случай победы». Карта оказалась красивой, но бесполезной, и была включена с оговорками, условно.
– А вот это, – одобрил табурет Онуфрий, – сразу можно в графу «моральная опора». Толку, конечно, немного, но как раритет – настоящее чудо.
В это время заглянул овинник Ерофей, в валенках и с репейником в бороде.
– Что, служивые, как работёнка движется? Запоздал, извиняйте: заслушался кукушку. Экий, понимаешь, у неё голосище – цыганский, с тоской, прям за сердце берёт, шельма!
Все кивнули: кукушку в Красном Болоте знали и любили. В отличие от Ерофея.
Башмаков шмыгнул носом и принялся чертить в тетрадке нечто вроде таблицы состояний:
=полезное || относительно пригодно || почти не вредит || работает во вред =
Так прошёл первый час. Мозги кипели идеями, слова складывались в инвентаризационные построения. Сквозь щели в крыше пробивался свет, как символ некого сомнения в правильности происходящего – но отступать уже было поздно. Начался официальный подсчёт того, что несомненно имеет быть продуктивно незаменимым, и того, что ещё можно идеологически спасти.
Перед обедом в сарай зашёл участковый Остап Щимелюк – человек с серой должностной папкой, безукоризненной совестью и походкой представителя власти, который всегда заходит «просто так», но при нём внезапно прекращают спорить.
– Ну что, товарищи, заседаем, или как? – сказал он, пристально оглядывая собравшихся.
– А то как же, – кивнул Башмаков, – по инициативе сверху, но с упором на высокую моральную ответственность и прочие подручные материалы.
– Это правильно. Это хорошо, когда у населения побуждение от сердца идёт, с неудержимым, так сказать, всплеском энтузиазма. Вот, казалось бы, ерунда: по бумажке прочли, побормотали – а жить вроде как и лучше стало. Главное, с пониманием отнестись.
Он сел у окна, аккуратно поправив стул, словно намекая, что будет оценивать всё до последнего глухого мычания.
– Я, собственно, ненадолго, – пояснил Щимелюк. – Тут бумага пришла. С окружного уровня. Про идеологическую устойчивость на местах. В частности, про алкоголь, про суеверия, про всё, что с разумным режимом несовместимо. Говорят, центр выделяет районы повышенного риска. И мы аккурат в списке.
– С чем-чем, говоришь, алкоголь несовместим? – уточнил Лазарь.
– С устойчивой реальностью, – не моргнув, ответил Щимелюк.
Он открыл папку и выложил на стол бланк с заголовком:
«Анкета контроля за бытовыми отклонениями. Заполняется в присутствии объекта наблюдения».
– Только давай без формализма, Остап, – вздохнул Башмаков. – Мы тут свою реальность и так заново склеиваем. Уж чем кто может. Кто травами, кто воспоминаниями, а кто и самогоном. Что делать – у жизни запчастей нет, только культурное наследие.
– Да я разве против, – развёл руками участковый. – Но мне ж нужно не про кого-то, а именно про вас отчитаться. Вот и пишу. Форма такая: проживание – стабильное, мышление – умеренное, фольклор – в стадии перестройки. Пойдёт?
– А у меня лично мышление не то чтоб умеренное, – ехидно вставила Капитолина. – Оно больше выжидающее. Пока кто-нибудь не предложит глупость поболее моей, – и с вызовом взглянула на участкового.
– Сейчас отмечу, – хладнокровно отреагировал тот. – Значит, гражданка К. Зарядьева… Так… Мышление пассивное, с элементами фольклорного рецидива. Готово, зафиксировано.
Он писал не спеша, тщательно, как будто от его педантичности зависела работа марсохода где-нибудь в кратере Кассини. Затем приподнял бровь:
– А газета «Правда» у вас почему в сортире?
– Потому что в клубе читать неудобно, – отрезал Егорыч, выглядывая из-под самодельного шкафа. – Устарела. Но актуальности не потеряла.
Щимелюк кивнул.
– По-бытовому разумно.
Он захлопнул папку, встал, отряхнулся. Надел фуражку.
– Я к вечеру ещё загляну. Отметиться. И самогон не вари́те, ладно? А если ва́рите – то хотя бы говорите, что это исключительно на случай праздника. Хотя у вас здесь праздник каждый день, судя по списку инициатив.
– У нас тут, – ответил Башмаков, – каждый божий день – день памяти о несостоявшемся будущем. Поэтому и стараемся, чтобы хотя бы настоящее не проср@ть.
Щимелюк пристально посмотрел на него, как на старую мотоциклетную покрышку, которую давно бы пора поменять, но лень.
– Запишу как народную метафору. Ладно уж, без ссылки на автора.
Он ушёл не попрощавшись, как и всегда. А в клубе снова наступила тишина, в которой что-то буркнул чайник. И кто-то у двери вздохнул:
– Ничего, пущай пишет. Может, напишет что толковое. Хочь раз.
- Продолжение следует -
Автор: Д. Федорович
Источник: https://litclubbs.ru/articles/66774-krasnoe-boloto-2.html
Содержание:
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: