Прошла неделя. В доме стояла странная тишина. Тишина, в которой не было победы. Я ходила по комнатам, переставляла книги на полке, вытирала пыль с подоконников, гладила шторы ладонью, но всё казалось каким-то пустым. Как будто стены перестали дышать.
Виталий стал молчаливее. Вечерами он долго сидел в гараже, возвращался пахнущий машинным маслом, молча пил чай и шёл спать, даже не включая телевизор. Я знала: ему тяжело. Как бы он ни говорил «она сама виновата», внутри у него жгло другое – сыновнее. Потому что сколько бы боли ни причиняла мать, сердце всё равно продолжает за неё болеть.
Однажды, когда он спал, я стояла возле кровати и смотрела на его лицо. Во сне он выглядел мальчишкой. Таким, каким, наверное, был в детстве, когда Лидия Григорьевна стягивала его одеяло, чтобы он не проспал школу, а потом командовала, как чистить ботинки и как правильно складывать спортивную форму. Она всегда держала его в ежовых рукавицах. А теперь он вырос, и вместо «почисти ботинки» услышал «отдай мне свой дом».
Утром в понедельник Виталий уехал на работу, а я решила поехать в банк, где Лидия Григорьевна брала кредит. Нужно было узнать, подала ли она заявление на реструктуризацию, или дом всё ещё под угрозой продажи с торгов. Мне выдали выписку. Кредит числился просроченным. Платёж не поступал две недели.
Я вышла на улицу, села в машину и долго сидела, сжимая в руках листок с цифрами. Она останется без квартиры. В свои почти семьдесят – без жилья, без денег, без семьи. Я знала, какой будет её следующий шаг. Он всегда один – снова прийти ко мне.
И я оказалась права.
В пятницу утром, когда я поливала фикусы в гостиной, раздался звонок. Звонок в дверь, громкий, настойчивый. Я подошла к глазку. Там стояла она. Лидия Григорьевна. В пальто, застёгнутом до подбородка, с маленькой сумочкой через плечо. На голове – платок в крупные серо-синие цветы. Лицо было серым, губы поджаты в нитку. Она постучала ещё раз, громче, и я услышала в этом стуке что-то беспомощное, почти детское.
Открыла. Она посмотрела мне в глаза. Долго. Без привычного холода. Без презрения.
– Алла, – сказала она, и голос её дрогнул. – Можно войти?
Я отошла в сторону. Она прошла в коридор, сняла пальто, аккуратно повесила на вешалку. Села на стул у стены, сложила руки на коленях. Мы молчали. Тиканье часов над дверью заполняло всю прихожую.
– Я… – начала она, но голос оборвался. Она сглотнула. – Я не знаю, что теперь делать.
– Кредит? – спросила я.
Она кивнула. Взгляд опустился в пол.
– Меня выселяют, если через две недели не внесу платёж. У меня нет таких денег. – Она снова подняла глаза. – Виталий знает?
– Нет, – ответила я. – Он не должен об этом узнавать. Пока.
– Почему?
– Потому что он снова начнёт себя винить. А это не твоя победа, Лидия Григорьевна. Это твой проигрыш.
Она закрыла лицо руками. С плеч сорвался платок, и я увидела её седые волосы, тонкие, жидкие, убранные в короткий пучок. Её дрожащие пальцы, с тонкой сухой кожей, покрытой бледными пятнами старости. Она казалась очень маленькой, согнутой, сломанной.
– Алла… – прошептала она. – Я не прошу денег. Мне больше нечего у тебя просить. Я пришла… Я не знаю, зачем пришла. – Она всхлипнула. – Я никогда… никогда не думала, что всё так закончится.
Я молчала, стоя посреди коридора, слушая, как она плачет. И в этот момент вдруг поняла, что больше не чувствую злости. Только усталость. И слабую, едва слышную жалость. Но не к ней. К Виталию. К себе. К нам всем, кто оказался втянут в эту войну.
– Где ты будешь жить, если продадут квартиру? – спросила я.
Она пожала плечами. Лицо её было серым, как пепел.
– Не знаю… В интернате для пожилых. Или у сестры в Псковской области.
Я вдохнула поглубже.
– Пошли чай пить, – сказала я. – Поговорим, как взрослые люди.
Она посмотрела на меня так, будто не поняла слова. Потом медленно поднялась и пошла за мной на кухню, тихая, ослабевшая, похожая на сломанный стебель.
Я налила ей чая в кружку с голубыми васильками. Такую кружку я покупала специально для гостей, но никогда ещё не ставила перед Лидией Григорьевной. Обычно её визиты заканчивались слишком быстро – скандалом или приказами. А сейчас она сидела молча, обхватив горячую чашку руками, и смотрела в столешницу.
– Алла, – сказала она, не поднимая глаз. – Я ведь… я ведь хотела, как лучше. Чтобы Игорь… Чтобы он не попал в тюрьму.
– Я понимаю, – ответила я спокойно, хотя голос внутри дрожал, как натянутая струна.
– Ты не понимаешь, – покачала она головой. – Ты никогда не была матерью. Ты не знаешь, каково это – видеть, как твой сын тонет, и ничего не можешь сделать.
Я молчала. Слова про «ты не мать» пронзили меня, но я сдержалась. Пусть говорит всё, что накопилось.
– Он всегда был слабым, – продолжала она тихо. – Ещё в детстве. Виталий – другой. Сильный, молчаливый, как отец. А Игорь… всегда мечтал, рисовал какие-то схемы, придумывал бизнесы. Я верила, что он особенный. Что просто мир его не понимает.
Она подняла глаза. В них больше не было злости. Только пустота.
– А мир его понял, – сказала я. – И показал ему цену этих мечтаний. А расплачиваться пришлось вам.
Она кивнула, опустила взгляд в чай. В комнате повисла тишина, в которой было слышно, как гудит холодильник и капает вода с крана в раковине.
– Я не знаю, что мне делать, – выдохнула она. – Меня выгонят. Я останусь без квартиры. Без всего. Ты ведь рада этому, да?
Я посмотрела ей прямо в глаза. Серые, мутноватые, с покрасневшими белками.
– Нет, – ответила я тихо. – Мне жаль. Но я не рада. Я просто больше не могу позволить тебе разрушать мою жизнь.
Она кивнула, отставила чашку, встала и пошла в коридор. Я слышала, как шуршит подол её пальто, как тихо звенит металлическая пряжка сумки.
На пороге она обернулась.
– Я больше не буду приходить, – сказала она глухо. – Прости, если сможешь.
Я молчала. Она закрыла за собой дверь. Я стояла посреди кухни, глядя в кружку с васильками, в которой остывал недопитый чай. Тишина была такой густой, что я слышала, как в холодильнике включается компрессор, как гудят провода в стенах, как моё сердце бьётся в груди.
И вдруг я поняла, что впервые за долгое время дышу полной грудью. Без страха, без злобы, без ожидания новых нападок. Просто дышу.
Вечером я рассказала всё Виталию. Он долго молчал, глядя в одну точку, потом сказал:
– Она… она не придёт больше?
– Не знаю, – ответила я. – Но сегодня она просила прощения.
Он кивнул, медленно, будто переваривая эти слова.
– Она никогда ни у кого не просила прощения, – сказал он, глухо усмехнувшись. – Никогда.
Мы сидели на кухне в полной тишине, пили чай, и я смотрела, как вечернее солнце ложится на наш деревянный стол. И впервые за два года мне казалось, что завтра будет просто обычным днём.
Прошёл год.
Дом стоял на том же месте, где мы его построили десять лет назад. Летом, когда солнце начинало палить с самого утра, я открывала окна настежь, и тёплый ветер гонял по комнатам запахи пыли, травы и цветущих яблонь с соседнего участка. В саду наливались яблоки, которые мы так и не пересадили в новый ряд, как собирались. На это всё никак не хватало времени – то работа, то разборки с Лидией Григорьевной.
Теперь времени хватало.
Виталий возвращался с работы раньше, чем обычно. В гараже он меньше возился с машинами, больше сидел со мной на веранде, пил чай с мёдом и слушал, как стрекочут кузнечики в траве за забором. Иногда он говорил:
– Как хорошо, что всё закончилось.
Я молча кивала. Говорить про это больше не хотелось. Ни слов, ни воспоминаний не оставалось – только усталость. Но она тоже проходила.
О Лидии Григорьевне мы знали немного. После выселения она несколько месяцев жила у своей двоюродной сестры в Псковской области. Потом звонила Виталию. Он разговаривал с ней коротко, спокойно, но без прежнего напряжения. Она предлагала приехать погостить, но он отказался. Сказал, что пока не готов.
Игорь отсидел три месяца в СИЗО, пока шли суды. В итоге получил условный срок. После этого уехал в другой город. Говорили, что устроился курьером в интернет-магазин автозапчастей. Ни мне, ни Виталию он не звонил.
Как-то в середине лета я убиралась в кладовке и нашла старую коробку, где лежали вещи Лидии Григорьевны, которые она когда-то оставила у нас: несколько её старых фотографий, блокнот с записями рецептов, вышитая салфетка. Я долго держала эти вещи в руках, разглядывая знакомый почерк на пожелтевших страницах. Потом закрыла коробку и поставила обратно на полку.
Потому что больше она мне была не нужна.
Теперь по утрам я просыпаюсь, выхожу босиком во двор, стою на росе и смотрю, как солнце поднимается из-за забора, крася стены дома в золотистый цвет. Мой дом. Моя крепость. Место, за которое я сражалась два года, и которое отстояла.
И когда Виталий выходит ко мне, обнимает за плечи и целует в висок, я знаю одно: этот дом, эти стены, эта земля под нашими ногами – они стоят того, чтобы за них бороться. Потому что это – наша жизнь. И только мы решаем, кто будет в ней жить, а кто – нет.