Еле дождалась Варя Соловьёва окончания уроков и первой выскочила из класса, когда в коридоре прозвенел звонок. Обычно подруги не сразу расходятся, поэтому Варя постаралась незаметно улизнуть, чтобы зайти в аптеку без свидетелей. Невысокой, худой и неприметной в серой курточке – ей это легко удалось. Она тенью проскользнула между деревьями к дальнему выходу со школьного двора, юркнула в салон связи и проследила в широкие окна, как подруги разошлись в разные стороны, после чего заторопилась к соседнему зданию. В аптеке замялась перед окошком провизора и, не глядя в глаза, неопределённо кивнув на ближнюю витрину, тихо попросила:
– Два теста…
Опрятная женщина внимательно посмотрела на покупательницу из-за стекла, молча принесла нужные упаковки, подхватила в кассе чек, сказала нарочито вежливо и многозначительно, внимательно разглядывая юную покупательницу, словно застигнутую врасплох и уличённую в чём-то неприличном:
– Пожалуйста…
Чувствуя, как краснеет, Варя выскочила на улицу и, не оглядываясь, заторопилась домой. В квартире в этот час могла быть сестра с сынишкой, если, конечно, не отправилась с ним гулять. Так и есть: коляски не оказалось в прихожей, значит, ушли в парк. Это хорошо, не надо таиться. Поэтому Варя спокойно приготовилась и, окончательно разволновавшись, увидела на тесте две полоски – и сразу заколотилось сердце, не унять. Проверив предположение о беременности повторно, она, обессиленная от переживания, грохнулась на диван в своей комнате и разревелась. Хотела тотчас позвонить Павлу, но, повздыхав, всё-таки решила пока не сообщать ему. Что скажет, чем обрадует? Да и обрадуется ли он такому «подарку» перед призывом в армию. «А может, всё-таки рассказать, и он что-нибудь придумает, чтобы не служить. Или хотя бы отсрочить призыв, чтобы не оставлял меня одну?» – рассуждала она, пытаясь решить этот вопрос за него.
Задумавшись о Павле, не сразу отозвалась и вышла к вернувшейся Светлане – светловолосой, румяной, пытавшейся угомонить кричавшего сынишку; ему всего-то полгода, но если уж начнёт воевать, то не успокоишь.
– Варь, помоги, пока я разденусь! – попросила Светлана.
Варя вышла в прихожую, взяла на руки покрасневшего от недовольства племянника, отнесла в соседнюю комнату, начала снимать комбинезон. Почему-то подумалось: «Вот и сама скоро буду тем же заниматься…» И эта мысль показалась новой, необычной – такой, что сделалось жарко. Захотелось всё сразу рассказать сестре, хоть что-то услышать от неё, хоть какой-то совет. Но если бы это было легко – быть откровенной даже с сестрой. Поэтому пока придётся поделиться с Павлом. С кем, как не с ним, надо быть откровенной. А от сестры успеет наслушаться упрёков, она, не подумав, ещё и матери расскажет, а уж той тогда не попадайся под горячую руку: либо схватит за волосы и головой об стенку шарахнет, либо из дома выгонит.
Павлу позвонила позже. Он работал водителем, правда, всего-то несколько месяцев, но успел сильно измениться, стал рассуждать, как казалось Варе, по-взрослому. О чём его ни спросишь или что ни скажешь, на всё у него имелся уверенный ответ: «Разберусь!» И действительно: единственного слова ему хватало, чтобы вселить уверенность не только Варе, но и, казалось, самому себе. Вот и сейчас попросила его о встрече, а он: «Разберусь». Не к месту, конечно, ляпнул. Как разбираться в том, о чём пока ничего не знаешь.
Договорились, что встретятся в парке недалеко от дома. Варя вышла засветло, а пока прождала Павла, стемнело, пришлось вернуться из темноты к автобусной остановке. Там и увидела его, ловко соскочившего со ступеньки маршрутки: курносый, коротко подстрижен, в куртке нараспашку, а в глазах, как всегда, озорство. Подошёл, обнял, чмокнул в щёку и, улыбнувшись, спросил:
– Что за срочность?
Они присели на скамейку недалеко от остановки.
– Есть новость, Красавин… – загадочно сказала Варя. – Я, наверное, забеременела. Только сегодня узнала.
– Серьёзно говоришь? – отстранился Павел, словно хотел внимательнее разглядеть её в свете фонаря.
– Серьёзней быть не может. Не знаю, что теперь делать.
– К врачу иди, пока не поздно, если залёт получился.
– Кому нужна малолетка. С матерью заставят прийти.
– А я-то чем могу помочь?!
– Хотя бы посочувствуй…
– Сочувствую и переживаю. И вообще нам пора по домам, а то у меня завтра рейс в область, нужно пораньше встать.
Будто всё оборвалось внутри у Вари. Она почувствовала, как задрожали губы, но всё-таки постаралась сказать Павлу, бывшему своим до этой минуты, но вдруг сделавшимся чужим, твёрдо и независимо.
– Если пора, значит, пора. Пошли! – резко, не глядя на него, высказалась Варя, потому что теперь спокойно смотреть на него не могла.
Он довёл до подъезда, у которого они холодно расстались, а в квартире, где вернувшаяся с работы мама гремела на кухне посудой, юркнула в ванную комнату, включила воду и вволю наревелась. Когда уж сил не осталось на слёзы, умылась и, проскользнув мимо сестры, закрылась в комнате.
Ужинать вместе с ними не стала. Когда мама отправилась в душ, а сестра занялась ребёнком, Варя быстро перекусила тем, что оставили ей да Евгению – мужу Светланы, работавшему начальником транспортного цеха на заводе. Муж Светланы – иногородний, и натерпелся от тёщи до невозможности. Чуть чего, та сразу указывала на дверь, и, если бы не жена, он давно бы ушёл, но Светлана остужала порывы гнева и обиды. В конце концов, он не стал замечать зловредного человека, часто задерживался на работе, подменяя дежурных механиков, лишь бы поболее заработать и скопить необходимую сумму на первый ипотечный взнос, потому что давно хотел купить жильё и не жить с тёщей. Одно время даже звал Светлану к родителям, но она не захотела перебираться в другой город.
На следующий день Варя собралась в женскую консультацию, но в последний момент передумала. Страшно стало. Да и что там скажет?! Ведь придётся врать о мнимом изнасиловании, чтобы выгородить Павла, которому 18 лет, мол, пацаны в парке напали! Нет, пока с этим спешить не обязательно. Надо сперва всё обдумать, а после уж что-то предпринимать. Более всего она боялась вопросов о том, с кем это у неё получилось. Ссылка на неизвестных – это, конечно, для отвода глаз, а если докопаются до Павла, что тогда? Ведь его вины-то по большому счёту нет.
В тот вечер она с ним ходила в кино, а потом они допоздна гуляли в центре. В половине первого ночи Павел проводил до дому, а мать раскричалась из-за позднего возвращения, устроила истерику и буквально выгнала Варю, сказав ей вдогонку: «Откуда пришла, туда и отправляйся!» – и захлопнула дверь перед носом. Она слышала из-за двери, что сестра вступилась за неё, но окрик матери «Не лезь не в свои дела! Занимайся муженьком!» – лишил надежду на примирение. Павел стоял рядом и всё слышал. «Пойдём, у нас переночуешь. Родители на даче…» – твёрдо сказал он.
До Павла десять минут ходьбы. Пришли, попили чаю и легли спать в разных комнатах. Варя хотела заснуть, но не получалось – мучила обида от поведения мамы, хотя такая мама хуже мачехи. «Ну что она взъелась? Что я такого сделала – ведь каникулы же! – зачем истерить? К тому же была не одна!» От обиды, от несправедливости, от желания сделать наперекор, Варя поднялась с постели, мягко ступая по ковру, заглянула к Павлу, сказала: «Мне холодно…» – первое, что пришло на ум.
Всё остальное произошло необъяснимо быстро – совсем не так, как мечтала Варя, фантазируя в последнее время. Зато на следующий день она смотрела на подругу Настю как на ровню, словно рассказала обо всём, чтобы она более не называла малолеткой, хотя старше-то всего на два месяца.
Теперь, когда стали очевидны последствия той ночёвки и других тоже, Варя жила в ожидании, хотя чего ждала и сама не понимала. Надо было идти к врачу, но как это сделать в одиночку, ведь врач и разговаривать с ней не станет без матери.
Все последующие дни, придя из школы, Варя отлёживалась. Ничего не хотелось делать, даже помогать Светлане. Необыкновенное опустошение усиливало приближение неминуемых грозных событий, казалось, что ещё немного и земля разверзнется. Апатия, безразличие ко всему, что происходило вокруг, навалились непомерной тяжестью, отчего и вздохнуть-то глубоко не хватало сил.
Как-то даже не пошла в школу. Когда Светлана вспомнила о сестре, то постучалась к ней, приоткрыла дверь и спросила негромко:
– Проспала, что ли?
– Заболела…
– Если заболела, то давай-ка вызовем врача, если просто хандришь, то на занятия отправляйся!
Но в школу Варя так и не пошла. Она закрылась одеялом и разревелась, потому что должна была сегодня провожать Павла в армию… И теперь тихо плакала от всего, что произошло в последнее время. Светлана попыталась её растормошить, но ничего не добилась. А Варя, совсем обессилев, неожиданно заснула и проспала почти весь короткий день. Она не слышала, чем занималась сестра, ходила ли гулять с сынишкой, а когда заглянула в кухню, сестра напомнила:
– Перекуси и за хлебом слетай. А то маман с Женькой придут, а хлеб на нуле.
Так уж у них повелось, что хлеб – всегдашняя забота Вари. Но сейчас она повторно заупрямилась. Лишь когда сестра прицепилась по-настоящему, молча надела куртку, схватила шапочку и отправилась в магазин, где неожиданно столкнулась с одноклассницей Настей, встречавшейся с другом Павла, и у них всё было по-серьёзному. Ещё недавно Варя приревновала к Павлу, и какое-то время они не разговаривали. Но постепенно отношения более или менее наладились, поэтому Настя сразу укорила:
– Чего же своего в армию не проводила?
– Заболела… – отговорилась Варя и почувствовала необыкновенную слабость.
– А ты своего Валерика?
– Я-то проводила, а вот Павел сегодня все глаза проглядел у военкомата – тебя дожидался!
– Чтобы дожидаться, надо заранее сообщить, но это не для него.
– Понимаю – обидно!
– Ещё неизвестно, кто на кого обижаться должен. И вообще: тебе-то какая забота?
– Так прикольно же! То любовь до гроба, то…
– Отстань, – отмахнулась Варя. – Тебе поговорить больше не о чем!
Она знала о призыве Павла в армию от его друга – Настиного приятеля – и поспешила уйти, потому что не хотела развивать эту тему. Он звонил несколько дней назад, видно по просьбе Павла, называл сегодняшнюю дату, но Варя словно не слышала его. И вот теперь, расставшись с подругой, не помня себя от едкого напоминания, купила хлеб, вернулась домой и вновь забралась под одеяло; Светлана, занимаясь малышом, даже не заметила её возвращения. Лишь позже заглянула к Варе и, увидев сестру отвернувшейся к стене, ничего не сказала, не стала допытываться. И правильно поступила, ибо в любом случае разговора не получилось бы.
С этого дня Соловьёва считала себя окончательно брошенной, никому не нужной. И как только так решила, то неожиданно резко переменила отношение ко всему, что происходило вокруг, что угнетало. Она вдруг поняла, что сама себя загоняет в ненужные переживания. «Нет, более не будет этого, – решила она через недолгое время, словно стала иным человеком: взрослым, ответственным, переставшим бояться самой себя. – У меня есть ребёнок и мне нельзя волноваться. Надо всегда помнить о нём и беречь!»
Она привычно отправлялась в школу, привычно заходила за хлебом, а после добросовестно делала уроки. Почти всё свободное время проводила дома, если на улице надоевшая непогода, да и смеркалось рано.
О Варе все будто забыли. Светлана лишь иногда просила посидеть с малышом, мать, возвращаясь с работы и видя, что младшая дочь взялась за ум и сидит за уроками, похоже, радовалась за неё. Зять Женя, пытался, как всегда, поболтать с ней, но и он после словесного тычка жены оставлял в покое молодую свояченицу. В общем, в семье установился мир и порядок. Но Варя знала, что всё это скоро нарушится, произойдёт переворот, и тогда… Что тогда будет, она могла лишь предполагать, и предположения эти были самыми мрачными. И чем скорее бежало время, тем ближе становились грозные события.
Если в первые недели её положение никак не проявлялось, то теперь навалилось постоянное недомогание, тошнота. Варя даже схоронила в комнате банку, которой пользовалась, чтобы не выдавать своего состояния, когда начинались приступы тошноты, а в квартире кто-то находился. Будь её воля, она и вовсе бы остановила время, чтобы навсегда заморозить его. Это всегда так: если чего ждёшь, то оно тянется километрами, если чего-то опасаешься, то опасения приближаются неудержимо. Не успеешь глазом моргнуть, и вот, пожалуйста, – получай.
События эти произошли после новогодних каникул. Варя перед сном приняла душ и выскочила из ванной комнаты полураздетой, воспользовавшись тем, что в прихожей никого не было. Хотела проскользнуть незамеченной, но не смогла: мать увидела её из кухни и увязалась за ней в комнату. Варя только успела нырнуть под одеяло, а Ирина Викторовна тут как тут:
– А ну-ка встань, покажись! – попросила она властно.
– Я уже сплю…
– Поднимись!
Варя нехотя поднялась.
– И что это?! – указав на выпиравший из-под сорочки живот, спросила мать.
И сразу на Варю накатила злость, перемешанная с ехидством. Поэтому и ответила с вызовом:
– Беременность, мама, беременность!
– Как?! Ах ты, негодница, ах, потаскуха! В подоле хочешь принести!
– И принесу через несколько месяцев.
Ирина Викторовна выскочила из комнаты, позвала Светлану и притопнула, когда та задержалась:
– Иди, посмотри на нашу ша//лаву!
Вошла Светлана, вскользь глянула на сестру и спросила у матери:
– Ну и что тут произошло?
– А ты разве не видишь? Варька беременная, гадина такая! – и спросила голосом, не допускавшим лукавства. – От кого?
– Мам, тебе-то не всё ли равно… – заслонила сестра Варю.
– В общем, так: завтра я отпрашиваюсь с работы, и пойдём к врачу.
– У нас будет контрольная работа по физике.
– Какая контрольная после каникул? К трём подъезжаю к консультации. Попрошу и тебя к этому часу прибыть. Да не забудь паспорт взять. Поняла?
– Поняла, поняла… – отговорилась Варя, лишь бы мать отстала.
Вытолкав из комнаты Светлану и хлопнув дверью, Ирина Викторовна, уже в прихожей, сказала старшей дочери:
– А ты чего молчала всё это время?! Ведь наверняка знала! Или вы сговорились?!
– Нет, откуда? – искренне удивилась Светлана.
Более в этот вечер в семье не разговаривали, будто обдумывали планы перед предстоящим боем. И это походило на правду. Хотя, как ни странно, Варя почти не переживала – давно знала, что это должно рано или поздно случиться. И теперь даже радовалась, зная, что завтра её жизнь качнётся в худшую или лучшую сторону. Третьего не дано. И скорее всего, лучше её жизнь не сделается. «Ну и пусть, – рассуждала она, всё-таки чувствуя, как тревожно колотится сердце. – Уеду к бабушке в деревню. Дети её по городам разъехались, живёт одна – ей даже радостно будет. Там и рожу, а после будет видно».
Сегодняшний послеобеденный приём начинался для врача Зои Сырневой так же, как и многие её приёмы по нечётным дням, – суматошно и непредсказуемо. В эти дни зачастую происходило такое, что надолго выбивало из привычного рабочего состояния. Всегда находилась какая-нибудь нервная дамочка бесподобной истерикой баламутившая всю консультацию. В таком случае все почему-то должны были уделять внимание только ей, только её проблемы должны волновать всех вокруг. И никак иначе.
Вот и сейчас. Не успела она разложить истории болезней на столе и приготовиться принять первую посетительницу, как появилась заведующая – официально представительная, боявшаяся тряхнуть седой головой с хорошо уложенной короткой причёской, да не одна, а вместе с насупленной сероглазой девчушкой в сопровождении измождённой женщины, видимо, её мамы.
– Вот, Зоя Александровна, осмотрите, пожалуйста, это чадо, – попросила заведующая. – Оно лужу слёз оставило у меня в кабинете, и свою маму довела!
– Эмма Петровна, а «оно» записано на приём? – усмехнулась врач волоокими карими глазами.
– В том и дело, что нет.
– Так пусть запишется, как я её вставлю в электронную очередь?
– Не надо никуда её вставлять. Пусть приходит и, как полагается, сдаёт анализы, а пока гляньте: беременно чадо или нет? Может, и приходить не надо. А то оно меня с ума сведёт! Вот карточка на всякий случай.
– Её и без осмотра видно… – Врач внимательно посмотрела на Эмму Петровну, согласно кивнула. Спросила у девчушки, улыбнувшись и взглянув на карточку: – Какие проблемы, Соловьёва?
– Я, наверное, беременная…
– Уж наверное… Раздевайся! – приказала Зоя Александровна. – А вас, – сказала она Вариной маме, – попрошу пока выйти.
Стесняясь и оглядываясь на дверь, словно могли войти без спросу, девчушка разоблачилась, неловко забралась в кресло.
– Как зовут-то тебя?
– Варя…
– Лет сколько?
– Пятнадцать. Я паспорт уже получила!
– Паспорт это хорошо, – готовя расширитель, с лёгкой ехидцей улыбнулась Зоя Александровна. – Взрослая совсем. Знаешь, от кого забеременела?
– Нет. В парке какие-то ребята напали…
– Это плохо, очень плохо. Говоришь, что на тебя напали, проще говоря, изнасиловали, и ты не знаешь того, кто это сделал? – Варя мотнула головой. – Тебе известно, что такое наследственность? Может так быть, что отцом ребёнка, которого ты зачем-то оставила, был алкоголик, шизофреник или просто какой-нибудь дебил, потому что нормальный мужчина никогда не осмелится на такое. Вот ты родишь неизвестно от кого, и что тогда? Ты хотя бы понимаешь перспективу? Но всё-таки, по-моему, ты знаешь того человека, от кого забеременела, он, наверное, старше тебя и поэтому скрываешь его. Так? Скажи – всё останется между нами – кто он, и мы забудем об этом. Ну, так кто?
– Не знаю…
– Всё, можешь соскакивать… – вздохнула врач. – Могу обрадовать: пять месяцев материнского стажа уже имеешь. Раньше-то тебе было лень прийти. Чего с ней делать-то? – Врач посмотрела на заведующую. – Надо инспектору сообщать, в школу!
– Пока не будем суетиться. Пусть она официально записывается на приём. И не затягивает. А сейчас говорить пока не о чем. Как маму-то зовут?
– Ирина Викторовна…
– Вот и скажи ей, что, когда будут готовы анализы, ждём её вместе с тобой. Её дочь хотя и получила паспорт, но всё равно пока остаётся несовершеннолетней.
Раскрасневшаяся Варя торопливо оделась, вопросительно посмотрела на заведующую, а та словно уколола:
– Свободна, Соловьёва! Иди уроки делай!
Варя хотела о чём-то спросить, но на неё уж не обращали внимания. Она выскочила из кабинета в коридор, но маму не увидела и отправилась домой одна. Не стала ждать трамвая, пошла пешком, словно дразня надвигавшуюся из-за парка лиловую тучу, и не почувствовала, как к лицу липли мокрые хлопья снега.
Сдав на следующий день анализы, Варя почти неделю ходила сама не своя: уроки не делала, с сестрой не разговаривала. В школе узнали о визите Вари к врачу, требовали срочно прийти с мамой, но Ирина Викторовна лишь отмахнулась: «Как нагуляла, так теперь сама и разгуливайся!» А как-то к ним приходила женщина-дознаватель из отдела по делам несовершеннолетних. Полицейская дама в звании капитана полчаса расспрашивала Варю, пытаясь узнать, от кого она забеременела: сколько ему лет, где работает или учится тот мужчина. Но все её расспросы оказались бесплодными, потому что Варя не сказала правды, говорила привычно и без эмоций: гуляла в парке, пристали двое ребят, изнасиловали. В ответ на вопрос «Почему не заявила в полицию?» – сказала, потупив взгляд, мол, боялась, что все в школе узнают… В тот раз от неё отстали, но обещали это дело держать на контроле и сделать представление в отдел опеки в отношении Ирины Викторовны о возможном лишении её родительских прав, если ей будет безразлична судьба дочери.
Когда были готовы анализы, Варя записалась на приём к Зое Александровне. Хотя её ждали в консультации либо с матерью, либо с сестрой, но она пошла одна. С сестрой бы она, конечно, могла договориться, но с мамой нет никакой возможности нормально объясниться. И всё из-за отца, погибшего четыре года назад. Мама считала его неисправимым гулёной, по случаю и без такового цеплялась, постоянно ревновала, следила за ним, несколько раз заставая на даче с женщинами. На даче он и погиб, надышавшись угара. Когда маму вызвали на место происшествия, то перед ней выложили доказательства того, что в тот вечер он был не один: две рюмки, две вилки – всего по два, а главное, обнаружилось под подушкой чужое, как выяснилось, женское бельё… Уж как оно оказалось на даче – другой вопрос, но, очевидно, что не само по себе. Поэтому все выходки отца не давали маме возможности относиться хоть с каким-то сожалением не только к нему самому, но и к его памяти.
Ирина Викторовна работала в закрытом НИИ, о работе никогда ничего не рассказывала, никто ничего у неё и не спрашивал, а если кто-то пытался, то она сразу настораживалась. Видимо, приученная к подозрительности, так же относилась к дочерям, считая, что характером они вышли в отца. Хотя старшая отличалась самостоятельностью, окончила университет, вышла замуж, родила ребёнка, а вот младшая, начавшая с одиннадцати лет часами болтать с мальчишками по телефону, была её противоположностью.
Летом девчонки гуляли до девяти вечера во дворе или парке, осенью и зимой, когда дни короткие, только в светлое время, а вечерами сидели у компьютера. И за каждой отлучкой должен был следовать отчёт. Девчонки, как могли, отчитывались, а их мать, словно не понимала, что в будние дни, когда находилась на работе, они были предоставлены сами себе, и на все случаи жизни отчёта представить невозможно, но всё равно материнское упрямство затмевало в ней доверительное отношение к дочерям. Ирина Викторовна и сама чувствовала, что частенько не права, но в этом деле уж лучше перегнуть, чем не догнуть, считала она. И если они любящие дочери, то просто обязаны слушаться. Когда же было не так, как она хотела, то заслоняла пелена нестерпимой обиды, хотелось кричать, топать ногами – лишь донести до них, неразумных, своё материнское слово. Только почему-то, чем резче она себя вела, тем большее непонимание возникало между ней и дочерями, особенно с младшей, которая не только характером, но и внешне походила на отца: такая же упрямая, резкая. У неё и прическа была как у испуганного ёжика с косым зализом на лбу.
Вновь собравшись в консультацию, Варя не испытывала никакой робости, словно шла на встречу с собственной любящей мамой, которая всё поймёт и простит. Думала, что врач будет называть чадом, усмехаться, как недавно при заведующей, но нет – сегодня была вполне серьёзна, и первое, о чём спросила, – о родительнице.
– Почему одна? Где обещанная Ирина Викторовна?
– Она работает…
– Соловьёва, ты же понимаешь, что это лепет ребёнка, и что подобное положение долго продолжаться не может, а поведение твоей мамы просто удивляет! Неужели её не волнует судьба дочери? Впервые встречаюсь с такой бездушной!
Осмотрев Варю, Сырнева сказала:
– Беспокоит меня, как рожать-то будешь: ведь худенькая, совсем не развитая? Горе ты моё горюшко. Сама ещё ребёнок.
Слова Зои Александровны показались необычно теплыми, домашними, словно она самый родной человек. И если сперва Варя настроилась говорить резко, мол, «А вам-то какое дело?!», то, почувствовав заботу неравнодушного человека, посмотрела на врача по-иному, а когда та дотронулась через стол до её руки, то прослезилась. Сырнева встала, подошла к Варе, обняла её, попросила:
– Не надо. Не подходящее здесь место. Вот тебе моя визитка: звони в случае чего.
– Спасибо, Зоя Александровна! – Варе захотелось в этот момент прижаться к ней, наговорить много-много приятных и ласковых слов, но не сорвались они с языка только из-за стеснения.
Уходила она с таким чувством, словно расставалась со старым другом, хотя и понимала, что всё это из-за нахлынувших чувств, из-за внимания к себе постороннего человека, перед которым можно открыть душу, зная, что этот человек выслушает и подержит. Варя теперь не сомневалась в этом.
Возвращаясь, она вспомнила Павла, в который уж раз захотелось спросить, почему отмалчивается, даже хотела позвонить ему, но всё-таки не стала кланяться. «Ладно, не хочешь меня знать, не больно-то и хотелось! Как-нибудь и без тебя проживу, если даже посторонние люди ко мне лучше относятся!» – решила она, понимая, что таким решением сама же отдаляет его от себя.
Продолжение здесь
Tags: Проза Project: Moloko Author: Пронский Владимир
Новый роман Владимира Пронского «Штурмовик Прибылой» можно купить здесь
Роман Владимира Пронского "Дыхание Донбасса" можно купить здесь
Другие рассказы этого автора здесь, и здесь, и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь