К истории службы противолодочных корветов и их экипажей, заметки о
кровавых событиях войны. Памяти британского журналиста-мариниста-яхтсмена и с благодарностью русским переводчикам.
И да, иллюстрации в данном случае - только иллюстрации, для получения
представлений о корабле класса "корвет" (ВМС Великобритании/Канады)
Продолжение, начало по ссылкам: предыдущая - ТУТ. Начало данной истории - ВОТ ЗДЕСЬ и ВОТ ТУТ
...Участие в спасении тех, кто остался после гибели судна, было подобно погружению в кошмар, но и этот кошмар время от времени освещался изумительными проблесками истинного человеческого благородства и великодушия, которые вызывали восхищение и гордость.
Оставшиеся в живых заняли кают-компанию, вытеснили нас из нашего жилища... Вот их босые ноги на ковре, жалкие лохмотья форменной одежды на теле или мокрые спасательные жилеты, которые они не хотят снимать - это все, что осталось им от имущества на здешнем театре военных действий. Они приобрели привычку дремать в самых неудобных позах, но когда кто-нибудь из нас, кончив вахту, приходил и заглядывал в каюту, они поднимали головы и улыбались. Часто они принимались рассказывать нам о своих злоключениях или показывали фотографии своей семьи, дома, и снимки эти шли по кругу; однажды весьма удрученный событиями капитан погибшего бельгийского судна, рассказал о том, какой трагедией обернулась капитуляция короля Леопольда для бельгийских торговых моряков, находившихся в море. Впоследствии этот капитан произнес в нашу честь благодарственную речь, не слишком складную, но искреннюю. Это произошло в конце рейса, когда мы пили из пущенной по кругу бутылки в кают-компании, и спасенные выражали признательность своим спасителям.
Когда отдается последний приказ: «Корабль покинуть!», люди хватают совершенно случайные вещи. Так один из трех спасшихся офицеров оставил в каюте свой бумажник, в котором хранились все документы и четырехмесячное жалованье, и совершенно бессознательно сунул в карман большой рожок для надевания ботинок...
Когда, находясь на берегу, я слышу (и это не раз уже бывало), как один хвастается другому, что может достать столько бензина, сколько надо, подавая патент на все четыре свои машины, а заправлял только одну; когда я вижу фотографии, запечатлевшие тысячи машин, съехавшихся на автогонки, которые пользуются специальным обслуживанием; когда я читаю письмо в газету с жалобой, что у пишущего возникают трудности с приобретением бензина класса «экстра» для охотничьего сезона; когда я слышу о любом требовании большего, чем нужно для разумных нужд количества бензина - вот какие мысли у меня возникают. Я вспоминаю торпедированный танкер, охваченный огнем в открытом море, и все ужасы, которые сопровождают это событие.
Вот, господа и дамы, ваши лишние десять галлонов бензина; вот ваша маленькая хитрость, которую вы столь удачно применили на прошлой неделе для своего гаража за углом. Вы должны бы понимать, что настоящий талон на бензин, по которому вы то и дело заправляете бак своего автомобиля - это Атлантика, усеянная трупами погибших моряков.
Следует отметить, что потеря еще одного корвета сильно повлияла на все наше поведение. У всех сразу же появилось полное нежелание спускаться вниз в свои каюты, о чем я уже говорил выше. Многие из членов экипажа стали спать на верхней палубе или на орудийной платформе; некоторые офицеры оставались отдыхать на мостике и нисколько не жаловались на неудобства.
Мы взяли к себе на борт двух спасенных. Один из них был сигнальщиком. Они все время выглядели так, будто непрерывно вспоминали кровавые события, свидетелями которых стали. Это было постоянное, неприятное и поразительное напоминание о суровых испытаниях, которым они подверглись, и подвергнуться которым мы сами постоянно рисковали.
Кончив ночную вахту, я подходил к ним. Они, как правило, стояли возле рубки штурвального; они не спали, были в постоянном напряжении, молчали и (я предполагаю) непрерывно вспоминали произошедшее. Однажды, спускаясь вниз, я попытался заговорить с одним из них и убедился, что это невозможно. Ему не под силу был самый простой обмен словами, он даже не обернулся и продолжал молча смотреть на воду.
Заметки об оставшемся в живых военном моряке лейтенанте Р.
Р. находился в ходовой рубке вместе с младшим лейтенантом, который позже утонул. Он рассказал мне, что их корабль, уклонившись на полрумба, получил сильный удар в левый борт на уровне котельной, раздался оглушительный взрыв, корабль сильно накренился на правый борт до самых бимсов и раскололся пополам; нос и корма поднялись кверху, и начали тонуть. Р., стараясь сохранить вертикальное положение, полез вверх и, в конце концов, оказался стоящим на тумбе телеграфа в машинное отделение, затем вода захлестнула его, и тогда он последним усилием распахнул дверь рубки, оказавшуюся у него над головой. Он задержал дыхание и вынырнул на поверхность. Вокруг оказалось огромное нефтяное пятно, и почти не было никаких обломков; наконец, он заметил ящик из-под пороха и ухватился за него; неподалеку матрос оседлал поплавок от противоминного трала. В таком положении они и были нами подобраны.
Другие спасенные включали всех вахтенных, оказавшихся на мостике, впередсмотрящего, который был на зенитной установке, и другого впередсмотрящего, оказавшегося в «вороньем гнезде» на мачте, - тот дождался, пока мачта коснулась воды, и тогда поплыл. Большинство остальных членов команды собрались в проходе палубы у левого борта, прямо над местом взрыва, и, должно быть, все погибли. Внизу находились единицы.
Примечание: Р., который наглотался нефти, будучи поднятым на борт, страдал оттого, что я назвал бы отравлением топливом. Сначала он совершенно нормально ходил по палубе (хотя чувствовал мельчайшие изменения погоды) на протяжении двенадцати часов, но когда к нам поднялся врач с миноносца, чтобы забрать трех моих самых тяжелых раненых, Р. пожаловался, что чувствует себя больным, и его уложили в кровать. И хотя к тому времени он избавился от большей части проглоченной нефти, ему становилось все хуже. Врач поставил диагноз, что у него разрыв почки и внутреннее кровоизлияние, и мы на полной скорости отправились на базу. Он лежал в моей каюте, и я провел с ним большую часть времени. Он постоянно спрашивал: «Сколько нам еще идти? Нельзя ли прибавить скорость? Сколько еще осталось до базы ?» Он таял на глазах, и наблюдать за этим было больно. Когда его перенесли на берег, он был в полном сознании, но той же ночью умер в госпитале. Известие это всех очень опечалило, поскольку все живо помнили, как совсем недавно он ходил по палубе, и то, как много он пережил во время катастрофы...
Мы медленно курсировали вокруг видневшегося вдали плота, разглядывая его через бинокли. Казалось, он необитаем, покинут; единственное, что там шевелилось и что привлекло внимание впередсмотрящего - это обрывок ткани, поднятый на шесте. Затем мы различили на плоту кучу тел, беспорядочно лежавших вокруг шеста, установленного в центре.
-Я полагаю, их семеро, сэр. Никто не двигается. -Ладно. Все же пройдем рядом.
Когда плот удалось закрепить у борта, я спрыгнул вниз и начал переворачивать тела, хотя едва дотронувшись до руки первого, я уже знал, что дело это безнадежное. Мы опоздали на много дней и ночей... Но в их позах было нечто, говорившее, что эти люди по прошествии какого-то времени перестали бороться со смертью. Они казались расслабленными, над ними витало настроение покинутости и словно бы непричастности к произошедшему. Глядя на них, невольно хотелось сделать вывод, что какие бы муки они не испытали, в конце концов, они пришли к чудесному освобождению и смогли его осознать.
А вот еще случай, когда гибель ничем не была облегчена или скрашена. Дул близкий к штормовому ветер, и в это суровом море мы заметили плот с тремя оставшимися в живых людьми. Мы бросили на плот трос и подняли на борт двоих, которые смогли за него ухватиться. Затем подойдя как можно ближе, мы бросили трос для третьего; конец упал на плот, но человек не сделал в ответ ни малейшего усилия, чтобы уцепиться, и трос соскользнул в море.
«Что с ним? - спросил я. - Ведь мы не сможем ему помочь, пока он не проснется и сам не примет помощь». И тогда один из спасенных ответил: «Он не спит. Он не может двигаться, у него сломаны рука и нога. Он сказал, чтоб мы шли первыми, а сам остался. Он помощник боцмана».
Мы пытались подойти совсем вплотную, но при такой волне это оказалось невозможным. Подплыть к нему в одиночку тоже было нереально, хотя добровольцы тотчас нашлись. Ничего не добившись, мы решили его оставить.
...Когда мы двинулись прочь, он приподнялся и помахал нам рукой. Помахал не протестующее, не с мольбой, а как бы полуприветствуя. Затем опять лег и затих.
Корабли не всегда тонут, и подчас не имеет значения, какой величины «рыба» на них напала. Однажды мы привели домой танкер, в борту которого торпеда разворотила дыру, подобную пещере Ильи-пророка. Морские волны врывались в нее, словно прилив в бухту. Но судно было так хорошо построено, что его внутренние переборки и весь корпус выдержали переход в четыреста миль при скорости в три узла. Совершив подобное путешествие, ручаюсь, вы досконально изучите, что такое терпение, впрочем, и нервозность тоже...
Ходили слухи, что немецкие подводники держат один из торпедных аппаратов наполненным разнообразными «обломками», - обрывками ткани, деревянным хламом и прочим утилем, и когда их атакуют, они выстреливают всем этим, чтобы создать видимость гибели и избежать дальнейшей погони. Но если они не держали для этой же цели еврея или поляка, приготовленных, чтобы ими выстрелить, я приказывал нашему брату-корвету такую подлодку немедленно затопить. «Человеческие останки», собранные на месте ее гибели и привезенные домой в рефрижераторе, всякий раз оказывались подлинно немецкими.
Продолжение - в течение суток. Ссылка на продолжение - ЗДЕСЬ.
PS.Кнопка для желающих поддержать автора - ниже, она называется "Поддержать", )).