Продолжение воспоминаний барона Василия Романовича Каульбарса
4-го сентября 1837 года Государь прощался с нами. Все без исключения офицеры были собраны в правом фланге лагеря (здесь в Вознесенске). В 10 часов подъехал Государь и благодарил "за отличные действия частей". Здесь же были объявлены награды, причем я был произведен в полковники.
Затем Государь (Николай Павлович) простился с нами и направился с семейством и иностранными гостями в Таганрог, желая показать последним еще 50 казачьих полков.
Говорят, что эти кавалерийские сборы имели политическую подкладку. По Европе разнесся слух, что "русская конница находилось в печальном состоянии, что турецкая война 1829 года и польский мятеж 1831 года почти уничтожили ее".
Находясь во Флоренции на балу у Орлова, я лично слышал это от редактора "National Armand Carrel’я". На мой вопрос, "откуда у него подобные ложные сведения", он с улыбкой ответил, что "всегда отлично осведомлён и что разубедить его мне не удастся".
Император Николай Павлович, "нарочно" пригласил на свои кавалерийские сборы массу иностранных офицеров всех стран и блестяще доказал всю неосновательность этих вздорных слухов, показав им конницу, количеством и качеством, перещеголявшую любую в Европе.
Необходимо указать, каким образом, велось сложное хозяйство этого громадного кавалерийского сбора. Кроме наград, лично розданных Государем Императором, государственная казна не несла никаких расходов. Полки о своем довольствии в Вознесенске не заботились.
Ежедневно все требуемое доставлялось в части из огромных запасов хлеба и сена военных поселений. Постройка "дворца" и все расходы по сбору также были уплачены из многомиллионных сумм военных поселений. Даже на счет гостей было разослано "особое распоряжение".
Каждый командир полка должен был заботиться об одном иностранце, считавшемся "гостем полка", устроить ему квартиру в городе, снабдить экипажем и прислугою.
Все иностранные гости были ежедневно приглашаемы к царскому столу. На этих торжествах герцог Максимилиан Лейхтербергский впервые познакомился с нашею великой княжной Марией Николаевной. Не желая в настоящих записках "входить в детали", как это мною сделано в дневнике, должен, тем не менее, отметить, что на сбор в Вознесенске собралось кавалерийских, артиллерийских, пионерных, обозных и офицерских лошадей около 64000.
По отъезде Государя, его семьи и гостей, войска начали выступать в места своих стоянок. Уходили побригадно.
12-го сентября я благополучно привел наш полк (здесь кирасирский принца Альберта полк) домой на отдых в Новую Прагу. Так как я имел теперь много времени и занятий не было, то мне поручили создать в Елизаветграде дворянский клуб, директором которого заранее меня же и назначили.
Наш бригадный командир, генерал Сомов, холостой и не нуждавшийся в большом помещении, уступил нам свою квартиру. Я сейчас же уничтожил стену между двумя комнатами и получил зал, очень удобный для танцев.
6-го декабря 1837 года клуб открылся великолепным балом, на который мы пригласили много окрестных помещиков, их жен и дочерей и городских жителей. Главный контингент нашего общества составляли полковые дамы и великолепный офицерский корпус нашей кирасирской дивизии.
Первый бал так понравился, что было решено собираться через каждые две недели на новый балл. Новый год встретили в клубе.
11 января 1838 года, в 8 часов 45 минут вечера, в Воскресенске было сильное землетрясение. Я сидел с генералом Панютинымл, и его женою за чайным столом, как вдруг почувствовал два последовательных толчка, настолько сильных, что нас вместе со стульями отбросило от стола, посуда опрокинулась. Штукатурка потолка и стен отлепилась и упала, покрывая нас густым облаком пыли. Пол качался, как качели.
Подобных сильных толчков я не ощущал и в Италии. Было 18 градусов мороза. К счастью, все дома были деревянные и все обошлось без крупных несчастий, большинство отделалось одним испугом. Придя домой, я не нашел ни одной вещи на своем месте, картины и зеркала висели криво. Я сейчас же направился в конюшню, чтобы посмотреть на своих лошадей. Несчастные животные дрожали от испуга всем телом, храпели и долго не могли успокоиться.
Уже в Вознесенске, граф Адам Адамович Ржевуский, выразил желание "сдать полк, и переменить место служения"; граф Иван Осипович Витт согласился и предназначил меня в его преемники. Меня это назначение, однако же, не устраивало, так как меня тянуло назад, в Петербург.
Местный климат был мне вреден, я страдал сильными геморроидальными болями и хотел лечиться. Поэтому я отказался принять полк и попросился в годичный отпуск.
Последние три дня масленицы были вечера в нашем клубе. По окончании последнего, мне преподнесли адрес за подписями всех присутствовавших и устную благодарность "за труды по устройству клуба и вечеров, в продолжение всей зимы". Получив, мое прошение об отпуске, граф Витт, назначил преемником графа Ржевуского уланского полковника Шеле (Христиан Густавович).
Последний был моложе меня в чине, и меня 2-го февраля перевели в Кирасирский великой княгини Елены Павловны полк (4-й полк дивизии).
Получив приказ, я немедленно выехал в Новгородку и явился командиру полка, моему старому другу полковнику барону Фитингофу (Иван Андреевич). С его разрешения я прожил еще некоторое время в Новой Праге и уже отсюда собрался ехать в отпуск. 9-го апреля меня ожидал приятный сюрприз. На память о проведенных вместе часах наше здешнее общество и окрестные помещики преподнесли мне несколько хорошеньких серебряных вещиц.
Не желая покидать юга, не увидав Одессы, я обратился к корпусному командиру. Последний был столь любезен, что дал мне поручение к графу Витту. 20-го мая я выехал и на следующий день был в Николаеве, где провел несколько дней у старых знакомых и осматривал город.
24-го мая 1838 года я прибыл в Одессу, где был очень любезно встречен графом Виттом, выразившим мне свое сожаление, что я отказался от командования кирасирским, принца Альберта полком. Осмотрев Одессу, 22-го июля, простившись со всеми друзьями, уехал на Север. Пробыв несколько дней в семье, поехал с матерью и сестрами в Павловск, к молодоженам: Тимофею Андреевичу Неффу и моей сестре Луизе.
Из Павловска часто ездил в Петербург. Оттуда вернулся в Меддерс.
3-го ноября отправился в Петербург, где остановился у Неффа и Луизы, живших в доме Грефа на углу Невского и Адмиралтейской площади. 24-го ноября я явился великому князю Михаилу Павловичу, очень милостиво меня принявшему и сказавшему мне на прощание: "ну, уже теперь я тебя отсюда не отпущу". 27-го явился великой княгине Елене Павловне, как офицер ее полка.
11-го декабря, после развода, представился Государю Императору. В Петербурге я жил у своей сестры Луизы, бывшей замужем за известным художником фон Неффом.
Пребывание в их квартире было очень интересным. Мастерскую часто посещал Государь, Императрица (Александра Федоровна) и члены Царского дома. Приходили без всякого предупреждения, чтобы полюбоваться прелестными картинами и иконами, рисуемыми Неффом для вновь отстраивавшегося после пожара Зимнего дворца.
Герцог Лейхтербергский, бывший в то время женихом великой княжны Марии Николаевны, заказал у Неффа свой портрет для невесты. Для неё это должно было быть "сюрпризом". Не имея возможности часто позировать, он попросил меня позировать для рисования туловища. Одевшись в его лейб-гусарский мундир с Андреевской лентою через плечо, я сидел в ателье Неффа, как вдруг туда вошел Государь и, приняв меня в первый момент за герцога, хотел поздороваться.
Узнав, в чем дело, он засмеялся. Другой раз Государь вошел в ателье, когда Нефф рисовал "Тайную Вечерю", причём я позировал полуодетый для "головы одного из апостолов". Картина предназначалась для маленькой церкви Зимнего дворца. Заметив меня и не позволив мне встать и переманить позу, Государь сказал, шутя: "Очень рад, что и ты тут трудишься!".
Еще чаще приезжала смотреть на картины Неффа императрица. Не позволяя ему прекращать работу в ее присутствии она могла часами следить за его кистью. Наглядевшись, императрица уходила в гостиную сестры Луизы и отдыхала тут в особенно удобном кресле, поставленном здесь для этой цели.
1 января 1839 года был выход в залах Императорского Эрмитажа. Зимний дворец после пожара еще отстраивался. Здесь подозвал меня к себе генерал Шлиппенбах, директор Школы гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, и передал мне желание великого князя Михаила Павловича "назначить меня командиром эскадрона этой школы" на место полковника Стунеева, получавшего полк.
Предложение было очень лестное, но до того неожиданное, что я сразу не знал, на что решаться.
Шлиппенбах торопил меня ответом, так как в этот же день по докладе должен был передать его великому князю. Я "согласился принять" эту столь ответственную должность. Узнав, что я согласен, великий князь выразил Шлиппенбаху свое удовольствие, сказав, что "лучше он выбрать не мог". Меня немедленно прикомандировали к школе, помещавшейся тогда в нынешнем дворце великой княгини Марии Николаевны.
6-го февраля моя мать приехала к сестре Луизе, которая готовилась стать матерью. 9-го февраля я уехал в Ревель, чтобы направить сюда все свои вещи, и провел несколько дней с отцом и сестрами Софьей и Эмилией. 23-го февраля возвратился в Петербург и узнал здесь, что 10-го у сестры родилась дочь Мария.
Явившись великому князю и Шлиппенбаху, я перебрался 26-го февраля в казармы конной гвардии к моему другу и бывшему товарищу Ивану Балабину. Отсюда я отправлялся ежедневно в школу, пока еще зрителем, чтобы ознакомиться с обязанностями моей новой службы.
Имея относительно много свободного времени, я прилежно работал над приведением в порядок моих путевых альбомов, которые свел в четыре тома. Каждый из них был длиною в аршин и относительно широк; в них я вклеил все привезённые мною литографии, виды, портреты и т. д., начиная с Травемюнде, строго придерживаясь последовательности в месяцах и днях, так что оконченное целое представляло маршрут и описание моего путешествия в картинах. Всего у меня набралось 1965 изображений.
Эти альбомы вызвали восторг всех моих знакомых. Они просматривались с большим интересом, для меня же, как память о проведенном за границею времени, имели громадную ценность (описание заграничного путешествия будет дано отдельно (ред.)).
25-го марта 1839 года я присутствовал на празднике Конной гвардии. Государь, по своему обыкновению, обошел казармы и конюшни полка. Отделка Зимнего дворца была окончена и в праздник св. Пасхи все залы открылись для приглашенных. После заутрени подходили с поздравлением к Государю и Императрице, после чего разговлялись во дворце (было более 3000 человек).
Генерал Клейнмихель (Петр Андреевич), "восстановитель Зимнего дворца", был возведен в графское достоинство; все, кто участвовал в отделке дворца, получили серебряную медаль на голубой ленте, особо отчеканенную для этого случая. Нефф, как художник, нарисовавший иконы для церкви, также получил ту же медаль.
В эту зиму я участвовал на всех балах при Дворе и в большом свете. На дворцовых вечерах императрица всегда очень милостиво разговаривала со мною.
22-го июня кадетские корпуса, а с ними и наша школа, перешли в лагерь в Петергоф. На следующий день и я последовал за ними и занял назначенную мне палатку.
25-го июня, в день рождения Государя, я присутствовал на большом обеде, но после него пришлось покинуть Петергоф и переехать в город, так как уже некоторое время я чувствовал себя больным. Это же недомогание помешало мне присутствовать на бракосочетании великой княжны Марии Николаевны с герцогом Лейхтербергским и на всех празднествах, назначенных по этому случаю.
8-го июля я вернулся в лагерь, но по приказанию врача не мог жить в палатке и поэтому нанял себе несколько комнат на даче напротив лагеря. Императрица не забыла меня, несмотря на много лет отсутствия, и приглашала на свои малые вечера, из которых мне особенно памятен бал в Монплезире 24-го июля с иллюминацией и ужином.
27-го, в день рождения великого князя Николая Николаевича (8 лет), в честь его в лагере военно-учебных заведений был сожжен великолепный фейерверк, по обыкновению кончавшийся букетом из 10000 ракет.
При этом случилось несчастье. Молодому крестьянину, любовавшемуся фейерверком, стержень ракеты, падавший c большой высоты, упал на голову с такой силой, что, пробив фуражку, проник через череп в мозг на несколько дюймов. Несчастный, не крикнув, повалился замертво. Полковник Александр Гельмерсен подскочил к нему и осторожно вынул стержень. Спасти его не было никакой возможности, так как смерть наступила мгновенно.
Грустно было смотреть на этого красивого молодого человека, погибшего в цвете лет и лежавшего перед нами с открытыми глазами и улыбавшимся лицом.
Болезнь, мучившая меня в продолжение всего лета, вдруг прошла, после того как из меня вышел солитер в четыре или пять дюймов.
Остаток лагерного времени я провел очень приятно, часто посещая музыку и навещая моих друзей на дачах в Петергофе и его окрестностях. Часто играл в четыре руки на фортепьяно с молодой княжной Енгалычевой.
8-го августа корпуса перешли в Петербург, наша же школа гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров отправилась прямо в новые казармы на Измайловском плацу. Прежнее помещение было отдано великой княгине Марии Николаевне и перестраивалось на дворец.
14-го сентября я присутствовал при поднятии креста на купол Исаакиевского собора, что было исполнено с большой торжественностью.
При частых отлучках полковника Стунеева (Алексей Степанович), я вступал в командование эскадроном и поэтому постоянное присутствие в школе сделалось необходимым. 3-го октября я перебрался в новую квартиру в помещениях школы. 10-го ноября 1839 года Государь "впервые осчастливил" своим посещением новое помещение школы. Конец года прошел в службе, визитах, обедах, и балах.
Очень часто я посещал музыкальные вечера графини Мамоновой, где собирались артисты со всего мира. Здесь меня особенно увлекал своею дивной игрой на виолончели знаменитый Сервэ.
Другие публикации:
- Возобновление Зимнего дворца после пожара 1837 года (Очертание технических работ по Зимнему Императорскому дворцу)
- Внуки принца Евгения Богарне стали чисто русскими, будучи все уже православными (Из рассказа герцога Георгия Николаевича Лейхтербергского)