Из рассказа герцога Георгия Николаевича Лейхтербергского
В апреле месяце лета от Рождества Христова 1651 "Тишайший" царь Алексей Михайлович находился в ежегодном "Звенигородском походе", т. е., попросту говоря, охотился со своими приближенными в окрестностях Звенигорода и возвышающегося на холме над ним Саввино-Сторожевского монастыря.
В одно прекрасное, весеннее утро царь отправился пешком один гулять в лес; вдруг видит - навстречу ему идет громадный медведь. Не робок был царь и хватился за оружие - ан оружия нет. Обомлел тут "Тишайший": тропинка узкая, кусты густые, сойти в сторону некуда, а зверь идет прямо на него... оставалось благочестивому царю лишь одно: сотворив молитву, предаться воле Божьей.
Перекрестился он; вдруг, глядь, рядом с ним появился инок, встал перед ним, а медведь, увидев его, повернул обратно и скрылся в густой чаще леса. Снял царь шапку, сотворил крестное знамение, мысленно возблагодарив Господа за спасение свое от опасности, и спросил потом инока, как его звать и откуда он пришел?
"Зовут меня Саввой, - отвечал инок, - а монастырь тут рядом". Пошли тогда царь с иноком к монастырю, только, по дороге инок, незаметно для государя, вдруг исчез. Придя в монастырь, Алексей Михайлович стал спрашивать, где инок их по имени Савва? Но оказалось, что инока с таким именем нет во всем монастыре.
Приказал государь позвать всю братию, но и среди неё не было царского спасителя. Задумался тогда царь и пошел в храм Божий отслужить благодарственный молебен Господу за избавление своё от опасности. Входит в церковь и видит среди икон на иконостасе изображение спасшего его инока: "Чей это образ"? - спросил царь. "Св. Саввы, покровителя обители нашей", - отвечали иноки.
Понял тогда государь, кто был его чудесный спаситель, и с тех пор всегда особенно благодетельствовал и покровительствовал Звенигородскому Саввино- Сторожевскому монастырю.
Прошло с тех пор 160 лет. Настала тяжелая для России година "нашествия дванадесяти языков", началась Отечественная война. Прогремел Бородинский бой, запылала Москва, потянулись во все концы матушки России обозы спасавшихся от француза жителей Белокаменной.
31 августа 1812 года к высоким, усиленным башнями, зубчатым стенам Саввино-Сторожевского монастыря, расположенного на высоком берегу Москвы-реки, после небольшой перестрелки с казаками, подошел отряд неприятельских войск: то был авангард 4-го корпуса "великой армии", состоявшего под начальством вице-короля итальянского, принца Евгения Богарне, пасынка и приёмного сына Наполеона.
После Бородинского сражения, 4-й корпус, простояв 28 и 29 августа в Рузе, которую авангард его и мародеры, встретив сопротивление жителей, жестоко разграбили, выступил оттуда 30-го, следуя к Звенигороду по большой дороге вдоль левого берега реки-Москвы, продолжая, как и до Бородина, составлять левую из трех колонн "великой армии".
От Рузы до Звенигорода более 10 верст расстояния; следовательно, штаб корпуса с принцем Евгением, двигаясь не спеша, прошли этот путь, в два перехода, и между Рузой и Звенигородом вице-король несомненно должен был иметь где-нибудь ночлег: где точно, к сожалению, установить не удалось.
Знаем только, что 29 августа он ещё был в Рузе, где была дневка, и оттуда сохранились письма к его жене, а 31-го он ночевал в Саввином монастыре; следовательно, ночь с 30 на 31-е августа он провел где-нибудь между этими двумя пунктами, и вероятно, на биваке. Предание, по крайней мере, упоминает, что всё последующее случилось "в палатке" (здесь рассказ П. П. Новосильцова).
Занимаясь вечером в ней, гласит оно, принц вдруг видит, как приподнимается полог палаточной двери и входит почтенный на вид старец в монашеской одежде, с длинной, седой, как лунь, бородой. На вопрос удивлённого принца, что ему нужно, старец ответил: "Прими меры, чтобы охранять мой монастырь от разграбления, и тогда ты будешь одним из немногих, которые возвратятся на родину свою здравыми и невредимыми, а потомки твои будут служить в России". Сказав это, старец исчез.
Опомнившись от удивления, принц стал протирать себе глаза, думая, что заснул, и всё это было сном; потом вышел из палатки и строго спросил часового, стоявшего у дверей его, почему он впускает без доклада посторонних лиц? Солдат бессмысленно глядел на своего начальника и ответил, что он никого не пропускал, да никто и не подходил к палатке, и даже угроза посадить его под арест, если он не сознается и не скажет правды, не могла заставить его изменить свое показание.
Задумался тогда принц, и решив, что всё это сон и никому не сказав о причине своего гнева на часового, пошел в свою палатку и крепко, мирно заснул.
На утро следующего дня, авангард корпуса, с адъютантом принца Лабомом (Labaume) во главе, подступил к Сторожевскому монастырю и, войдя в него, застал там, кроме инока, открывшего ворота, еще только 4 старцев, молившихся в церкви у раки святителя и почивших настоятелей монастыря. На требование незваных гостей открыть свои тайники и дать продовольствие, старцы отвечали, что сами они бедны, едят такую пищу, которую и солдаты французские, вероятно, отказались бы получать, сокровищ у них никаких нет, кроме их церкви и гробницы их святых, и молили оставить им эти святыни, что и было им обещано.
В это время прибыл и сам принц Евгений со своим штабом (Labaume, Campagne de Russie 1812). Войдя в церковь (или по другому варианту, идя к ней по коридору), принц остановился, пораженный, перед изображением старца с длинной белой бородой, в котором узнал своего ночного посетителя! На вопрос его, через переводчика: "чей это портрет", старцы ответили, что это образ и изображение покровителя монастыря св. Саввы, бывшего некогда иноком их обители.
Удивился тогда принц, и, вспомнив вещие слова, тотчас же велел приставить к воротам монастырским часовых и никого, кроме чинов штаба, туда не пускать, и принял строгие меры для наблюдения за тем, чтоб не было никакого грабежа, обид и утеснений обители.
А на следующее утро, приветливо простившись с монахами и оставив караул для охраны их монастыря, он двинулся в дальнейший путь к Белокаменной. И пока, вероятно, эта местность входила в район его корпуса, караул оставался там и охранял монастырь. Таким образом, пожелание ночного посетителя было исполнено. Так говорит предание.
А вот, что добавляет в лице Эженя Лабома история. Один из схимников, оказавшийся живущим в убогой землянке, ободренный любезным обращением Лабома, сознался ему, что говорит по-французски и вступил с ним в разговор. При этом спрошенный посетителем схимник сказал следующее:
"Французы в громадных силах пришли в русские владения, пришли разорять нашу родину и уже подошли к святому нашему городу, сердцу государства и источнику нашего благосостояния; но они не знают нашего характера и думают, что мы склоним шею под ярмо и что, поставленные в необходимость выбирать между нашими домами и нашей свободой, мы, как уже другие народы, предпочтем влачить оковы, отказавшись от нашей народной гордости, составляющей силу всякого народа.
Но нет, Наполеон ошибается: мы слишком просвещены, чтобы ненавидеть его тиранство, и не достаточно развращены, чтобы предпочесть рабство свободе. Напрасно он надеется понудить нас силою своих несметных армий заключить мир; и тут он ошибается: народ наш кочевой, и сильные царства нашего, имея возможность переселять целые народности, прикажут своим крестьянам бежать в пустыни и дебри, чтобы избежать нашествия и даже, если нужно, уничтожат города и села, скорее, чем отдать их истинному варвару, власть которого нам ненавистнее самой смерти.
Мы знаем также, - продолжал он, - что Наполеон очень сильно рассчитывает на прежние препирательства между монархом и дворянством; но любовь к родине заглушает все прежние несогласия: он еще надеется вооружить народ против дворян: тщетные старания! Народ, по вере своей, должен подчиняться господам своим и не верить обманчивым обещаниям того, кто жжет его избы, убивает детей, опустошает нивы и оскверняет храмы; впрочем, не вся ли Европа имеет перед глазами разительные примеры его хитрости?
Испания поверила в искренность его союза, и теперь она одно громадное кладбище! Короновавший его первосвященник, посадивший скромного гражданина на первый в мире трон, получил ли что в благодарность за этот венец? Суровый плен! А ваша родина, которая нам, иностранцам, кажется забывшей Св. Людовика, какую награду получила она за свою покорность? Лишь постоянные новые налоги для оплачивания царедворцев, или для удовлетворения роскоши семейства, жадного на удовольствия.
Сверх того, у вас бесчисленные изгнания, тайные казни, даже сама мысль ваша скована; целые поколения людей поглощены войной, и матерям вашим, остается, наконец, только проклинать свою плодовитость. Вот, - сказал мне этот почтенный старец, - положение, в которое поставил вас тиран; тиран тем более пустой и противный, что, родившись в темной среде, имея едва ли одного слугу, он ныне желает покорить под свои ноги весь мир, желает даже королей заставлять ожидать в своей передней.
Ах! если бы я не боялся оскорбить величия нашего монарха, которого мы любим, как и он нас, я бы провел параллель между вашим императором и нашим... но такое сравнение показало бы лишь разительную противоположность и значило бы противополагать преступление добродетели".
Затем схимник рассказал французу про пребывание императора Александра Павловича в Москве, про энтузиазм, проявленный дворянством на его призыв к защите родины, про письмо митрополита Платона и про священную хоругвь Св. Сергия Радонежского, подаренную им армии ополчения и проч.
Все это глубоко поразило Лабома, и он "проникся уважением к нации, проявляющей в несчастье столько величия и сам себе говорил: непобедим тот народ, который, оставаясь твердым в своей нравственности, не падает духом при виде опасности, и в сохранении своей веры и обычаев видит собственное свое спасение.
На следующее утро, очень рано, мы покинули этот монастырь. Удаляясь, я оглянулся назад и увидел, как первые лучи восходящего солнца осветили верхушки этих высоких стен, долженствовавших ограждать мир и тишину, и который вместо этого, после отъезда нашего, подверглись ужасному грабежу".
Так совпадают в этом случае предание и история в отношении наружных фактов. Остальное известно: принц Евгений, действительно, один из немногих благополучно возвратился во Францию из гибельного похода, перенеся все ужасы отступления, и первая часть предсказания таинственного старца, таким образом, оправдалась.
Что касается второй части, то, казалось бы, по обстоятельствам того времени и при тогдашней политической обстановке, она имела весьма мало шансов оправдаться. Но случилось иначе.
После отречения Наполеона в Фонтенбло в марте 1814 года, принц Евгений, сдав, на основании мирного договора с союзниками, Италию австрийцам, прибыл, уже как частное лицо, в Париж и Мальмезон, и здесь, у изголовья смертельно заболевшей матери своей (здесь Жозефина Богарне), впервые встретился с Императором Александром I-м, которому очень понравился.
Во время Венского конгресса, на котором Александр Павлович не только поддерживал интересы принца и его семейства перед нерасположенным к ним конгрессом, но и тесно с ним подружился: ежедневно можно было видеть обоих друзей гуляющими пешком в статском платье по улицам Вены, или катающимися верхом в Пратере и проч.
Благодаря дружбе Александра, судьба принца Евгения на конгрессе устроилась, и он получил признание права на какое-нибудь княжество, в возмещение потерянной для него Италии. Тогда его тесть, король Баварский (Максимилиан I), предложил ему во владение, за предоставленную ему конгрессом сумму, княжество Айхштетское в Баварии, с титулом "герцога Лейхтербергского" и прочими прерогативами.
Герцог Евгений Лейхтенбергский, поселившись в Баварии, не вмешивался более в политику, и только при проездах Императора Александра I-го через Германию иногда виделся с ним. В 1823 году принц всеми оплакиваемый скончался в Мюнхене, и его царственный друг прислал вдове его прочувствованное письмо, весьма лестное для памяти покойного.
Теперь остается сказать следующее. Старший сын последнего, герцог Август Лейхтенбергский, пробыв 5 месяцев в супружестве с королевой португальской донной Марией да-Глория, скоропостижно скончался от крупозной ангины, и единственным представителем герцогов Лейхтербергских оказался его брат герцог Максимилиан.
Этот-то герцог Максимилиан, вступив в брак с дочерью Императора Николая Павловича, великой княжной Марией Николаевной, по желанию своего царственного тестя переселился в Россию, будучи причислен к Императорскому Российскому дому. После кончины герцога Максимилиана княжество Айхштетское, по желанию Николая Павловича, было продано баварскому правительству и внуки принца Евгения стали чисто русскими, будучи все уже православными. Так исполнилось вещее пророчество Св. Саввы.
Я не знаю, не помню, от кого я впервые в детстве слышал это предание, но знаю, что и у других членов семьи нашей оно сохранилось, в общих чертах, именно, в приведенной выше форме. Говорят, оно до настоящего времени сохранилось и в преданиях Саввино-Сторожевского монастыря.
Странным может показаться лишь то, что ни сам принц Евгений в своих письмах, ни лица его свиты в своих воспоминаниях не упоминают об этом эпизоде, о котором говорит, кажется, только один француз, барон де Бай (Жозеф де) в одном из своих сочинений.
Не нашел я ни слова об этом и в большой переписке жены принца Евгения принцессы Августы-Амалии (Баварская), женщины в высокой степени верующей, и которая, как таковая, надо думать, не преминула бы записать такой странный случай, разве, что, будучи ревностной католичкой, находила неуместным вспоминать о православном святом.
Сам принц Евгений, как большинство французов времен революции и первой Империи, едва ли был глубоко верующим человеком. Молчание его остаётся, следовательно, объяснить тем, что поверить видению ему было слишком трудно, а с другой стороны, реальность его была, вероятно, настолько велика и настолько подтвердилась виденной в монастыре иконой, что и совершенно отрицать его он не был в силах и, поэтому, ограничился тем, что рассказал, может быть, про этот случай только своим родственникам, детям и, может быть, лицам свиты, не желая подавать виду, что придаёт, или действительно не придавая ему особенного значения.
И только сыну его, и в особенности внукам и правнукам, пришлось неоднократно вспоминать о необъяснимом видении, столь странно оправдавшемся.