Продолжение воспоминаний барона Василия Романовича Каульбарса
1840 год. Полковник Стунеев был представлен к командованию полком и 10-го февраля я принял эскадрон школы. 28-го февраля офицеры эскадрона чествовали своего уходящего командира "прощальным обедом". 6-го марта я переехал в освободившуюся квартиру. 8-го марта состоялся Высочайший приказ "о переводе меня полковником в лейб-гвардии Конный полк с утверждением командиром эскадрона школы гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров".
Так исполнилось мое желание вновь вернуться в любимый мной Конный полк. Форму его, однако же, одеть более не пришлось, так как я, в тот же день, переоделся в школьную форму.
17-го апреля 1840 года был большой выход при Дворе по случаю крестин великой княжны Александры Максимилиановны, старшей дочери великой княгини Марии Николаевны. При этом случае я познакомился с фрейлиной Ее Величества (Александра Федоровна) баронессой Александрой фон Дризен (Александрина Федоровна фон дер Остен-Дризен).
Это была дочь генерал-лейтенанта барона Дризена (Федор Васильевич), бывшего командира Муромского пехотного полка, потерявшего ногу в сражении при Бородине и вынужденного ходить на костылях, и его первой жены, рожденной Айкенс, дочери английского консула в Риге.
С генералом, и его супругой, умершей в Ревеле от родов в 1826 году, я был знаком, будучи еще молодым конно-гвардейским офицером.
В прошлую осень (1839) генерал Дризен был переведен из Риги, где был комендантом, в Петербург и назначен казначеем Капитула императорских российских орденов. Его сын, Александр, впоследствии генерал-адъютант и командир 2-го армейского корпуса, незадолго перед этим поступил юнкером в мой эскадрон.
Дочь Александра родилась в 1819-м году и была крестницей императрицы. Она была самой красивой из фрейлин Двора и, безусловно, одной из красивейших женщин, которых я когда либо встречал. С этого дня я очень часто бывал в доме генерала Дризена.
Ранее, чем сдать свои картины во дворец, мой шурин, Тимофей Андреевич Нефф, выставил несколько картин в моей квартире, довольно обширной и довольно необставленной. "Выставку" эту посещало очень много людей, и в один хороший или, вернее, плохой день, я заметил, что мои чудные золотые часы, стоившие 500 рублей, пропали.
Подозрение в воровстве пало на жену нашего врача, пришедшей сюда с генеральшей Шлиппенбах и почему-то пожелавшей осмотреть все комнаты моей квартиры. Несколько лет тому назад, из той же квартиры, у госпожи Стунеевой было украдено кольцо с великолепным брильянтом и тогда все были убеждены в ее виновности.
22-го июня эскадрон перешел в лагерь в Петергоф. Государь (Николай Павлович), по своему обыкновению, встретил корпуса при въезде. Лето было очень дождливое и поэтому, уже 25-го июля лагерь кончился, и мы возвратились в Петербург.
11 августа 1840 года случилось большое несчастье на Царскосельский железной дороге. Ночью столкнулись два поезда и при крушении 6 человек было убито и 60 тяжело ранено. В числе последних была и моя сестра Наталья Штакельберг, опасно раненая в грудь, спину и руки осколками досок и стекла. Сосед ее с правой стороны, некто доктор Мейер, был убит на месте, сосед ее слева, ее сын Карл, остался нетронутым.
21-го августа на повороте опрокинулись извозчичьи дрожки, в которых я ехал, и я был сброшен на мостовую с такою силою, что серьезно повредил себе левый бок и глаз. Несколько дней пришлось сидеть дома и лечиться.
8-го сентября состоялся торжественный въезд невесты нашего Наследника Цесаревича (Александр Николаевич), принцессы Дармштадской (будущая Мария Александровна). В этот день дежурной фрейлиной была баронесса Александра Дризен, встретившая принцессу на подъезде Зимнего дворца. Начиная от Московской заставы вплоть до Зимнего дворца, по обеим сторонам улиц были расставлены полки императорской гвардии.
Два вечера подряд город был великолепно иллюминован. Квартира моя ремонтировалась и наконец, была готова. Первым делом я перевез в нее свои чудные тропические растения, хранившиеся в продолжение моего отсутствия за границею в дружественной мне семье Бухмейера. Особенно замечательно было пизанговое дерево (musa paradisiaca), очень редко выносящее комнатный воздух.
Наплыв публики, любовавшейся картинами моего шурина Неффа, все не уменьшался; когда же он выставил новую картину, представлявшую двух великих княжон Марию и Ольгу на балконе, то от зрителей не было отбоя. Особенно интересовалась картинами английская колония. На моей квартире Нефф доканчивал огромную картину, портрет императрицы во весь рост на троне в полном облачении, предназначенную Государем для королевы Виктории в ответ на подаренный ею свой портрет.
Я присутствовал при том, как эту картину вносили в Петергофский дворец. Вместе с нею прибыли 15 больших черепах, каждая величиной не менее аршина. При мне онѣ были помещены в бассейны верхнего сада, где плавали в продолжение всего лета и привлекали массу любопытных.
Выставка Неффовских картин на моей квартире и особенно его работа над портретом Государыни доставляли мне много хлопот.
Для отделки костюма и украшений на портрете императрицы, из дворца было прислано шитое золотом платье, великолепное ожерелье и другие драгоценности, ответственность за целость которых всецело лежала на Неффе и мне. После кражи моих часов я не мог быть спокойным и был очень доволен, когда Нефф сдал все драгоценности обратно во дворец.
Случалось, что последний уходил из дома и в то же время усылался куда-нибудь наш единственный человек. Я же был обязан присутствовать в определённые часы в манеже на езде моих юнкеров.
Не желая оставлять без надзора брильянты императрицы, я не видел другого выхода, как, наполняя ими свои карманы, нагрузив себя почти миллионным состоянием, производить затем мои занятия в манеже (в числе вещей, присланных из дворца, находилось и несколько локонов императрицы. Когда картина была окончена, гоффурьер или камердинер императрицы забрал все присланные вещи, локоны же забыл захватить. Я нашел их несколько месяцев спустя, и так как никто их обратно не требовал, сохранил их на память).
Юнкера поступали в школу 14-ти лет, и теперь, в 1840 году, им уже минуло 16. Хотя от них пока требовалась только пешая выправка, но многие из них, особенно учившиеся ездить верхом дома, ездили очень порядочно. Желая их приучить, я брал лучших ездоков на репетиции ординарческой езды кавалергардов и Конного полка и исподволь подготовлял их для этого дела.
10-го ноября я представил великому князю Михаилу Павловичу, в его кабинете, моих пеших ординарцев. Оставшись ими очень доволен, он спросил меня полушутя: "Когда ты думаешь показать мне этих молодцов в конном строю?". На мой ответ, что "я готов послать их на развод, хоть в следующее воскресенье", великий князь посмотрел на меня с удивлением и сердито промолвил: "Ну, ну, не хвастайся, еще посмотрим, что из этого выйдет!".
Как известно, по воскресеньям, после парада, к Государю Николаю Павловичу подходили и подъезжали ординарцы, которые должны были щегольнуть своим искусством в верховой езде и ружейных приёмах. Людей, которых со спокойным сердцем можно было отправлять на эти высшие испытания, в эскадронах гвардейских полков было очень немного, человека 2-3; поэтому мое предложение и удивило великого князя.
17-го ноября, в следующее воскресенье, мои ординарцы были вытребованы на развод. Я назначил юнкеров графа Стенбок-Фермора и барона Торнау. Государь Император был очень доволен их выправкой, ездой и лихостью; великий князь Михаил Павлович, не ожидавший таких блестящих результатов, в восторге сказал нам много комплиментов. После этого мои юнкера принимали участие во всех разводах и всегда ездили отлично, так что каждый раз удостаивались похвалы Государя Императора.
5-го декабря 1840 года было совершено миропомазание и присоединение к православию принцессы Марии Дармштадской, а 6-го ее обручение с Наследником Цесаревичем (Александр Николаевич).
7-го декабря все офицеры гвардейского корпуса приносили поздравления Их Высочествам. В этот год я выезжал очень много, часто бывал на обедах и балах. Особенно я любил бывать в доме генерала барона Дризена.
25 февраля 1841 года я обручился с баронессой Александрой Дризен. Так как она была фрейлиной императрицы, то должна была "испросить разрешения Ее Величества на брак". До этого времени мы держали наше обручение в тайне. Конечно, с этого дня я проводил все свободное от службы время в доме моей невесты.
16-го марта на разводе я представил мою десятую пару ординарцев, которая, как и все предыдущие, исполняла великолепно все, что требовалось. Государь был очень доволен. Великий князь Михаил Павлович зорко следил за каждым отдельным движением юнкеров. Когда они кончили, он вдруг взял меня под руку, отвел в глубину манежа и, ходя со мною взад и вперед, сказал: "Теперь я должен тебе отдать справедливость, ты не хвастался зря, эскадрон поставлен именно на ту ногу, как я всегда этого желал!".
Затем, подведя меня к генералам и офицерам, стоявшим в некотором отдалении от Государя, продолжал: "Обратите внимание, дети делают свое дело даже лучше старых ординарцев кавалергардов и конно-гвардейцев" и, обратившись к директору школы генералу Константину Антоновичу Шлиппенбаху, сказал: "Кавалерийские юнкера далеко перещеголяли пехотных".
После развода, как всегда, собрались у великого князя и Государь хвалил или указывал на ошибки, замеченные им на параде. Когда очередь дошло до меня, он сказал мне слова, дорогие и памятные на всю жизнь:
"Сегодня юнкера опять ездили превосходно. Все: обмундировка, седловка, посадка, выездка лошадей, одним словом все было отлично. Помню, как, во время польского мятежа, ты мне вышколил дивизион Конной гвардии и представил в короткий промежуток времени в таком блестящем виде, что сейчас еще благодарю тебя за это".
Я был тронут до глубины души этими милостивыми словами Государя, тем более, что с того времени, о котором он упомянул, миновало уже 11 лет. Отпуская меня, он прибавил: "Слышал, ты хочешь жениться, и сумел выбрать себе прелестную невесту".
6-го апреля на площади между дворцом и Адмиралтейством был развод. Мои юнкера ездили отлично. Великий князь Михаил Павлович, заметив между зрителями мою невесту, подошел к ней и сказал: "Je ne puis que vous féliciter du zèle de votre fiancé, c'est véritablement étonnant, ce qu'il a fait de ces garçons" (Я могу только поздравить вас с усердием вашего жениха, поистине удивительно, что он сделал с этими мальчиками).
16-го апреля праздновалось бракосочетание Наследника Цесаревича, а вечером был bal-paré в Георгиевском зале. Моя невеста была в этот день дежурной фрейлиной при Государыне Императрице, и последняя назначила ей в награду за службу и в память этого дня 1500 рублей ассигнациями из своей шкатулки.
29-го апреля, на майский парад, я вывел 1 взвод в 15 рядов с унтер-офицерами, - всего 33 человека. Все три прохождения удостоились Царского "спасибо".
В моей квартире кипела работа, надо было все подготовить для свадьбы. Наша свадьба была назначена на осень, после окончания лагеря.
20-го июня перешли в Петергоф. 5-го июля я наблюдал с парохода за смотром и маневрами флота, произведенными Государем на Кронштадтском рейде. В первой линии стояло 18 линейных кораблей, во второй и третьей фрегаты, корветы и другие суда. 27-го я получил прелестный подарок: по почте мне доставили чудные фарфоровые чашки, присланные мне г-жой Багреевой, рожденной Сперанской (дочь знаменитого М. М. Сперанского).
16-го августа 1841 года праздновалась моя свадьба. Венчание происходило в англиканской церкви на Английской набережной, так как невеста моя придерживалась церкви своей матери, англичанки; венчал нас пастор Лау (Law). Посаженным отцом был генерал-адъютант граф Бенкендорф, посаженной матерью баронесса Крюденер, рожденная графиня Лерхенфельд.
Последние находились в Петергофе и поспели только благодаря любезности Государя, разрешившего им воспользоваться казенным пароходом "Ладога", доставившим их прямо в церковь на набережной. С моей стороны были генерал Оттон фон Эссен, командир Конной гвардии, и баронесса Софья Дризен, рожденная графиня Ламсдорф.
Шаферами были, - со стороны невесты: барон Александр фон дер Пален и барон Герман Гюне, оба офицеры Конной гвардии; с моей стороны - мой двоюродный брат, граф Эммануил Сиверс, камер-юнкер, и мой племянник, барон Карл Штакельберг, - офицер Конной гвардии.
После венчания все собрались в нашей квартире. Великий князь Михаил Павлович разрешил мне отпуск на 28 дней.
Осень в, служебном отношении прошла великолепно, мои юнкера всегда ездили отлично. 9-го ноября юнкера князья Багратион (Петр Романович) и Волконский ездили так хорошо, что великий князь отпустил их, тут же, в отпуск на 3 дня и, показывая на меня, сказал присутствовавшим: "Вот, тот, кому я должен быть благодарным, что все идет так великолепно!".
К сожалению, дома не все было так благополучно, так как жена моя сильно захворала и только к 1 декабря немного поправилась.
6-го мая 1842 года мне удалось вывести на майский парад целый полуэскадрон. При каждом прохождении мы удостаивались Царского "спасибо". На следующий день все командиры отдельных частей собрались у великого князя, где разбирался вчерашний парад. Великий князь был в восторге от прохождения моих юнкеров и по счету генерала Шлиппенбаха поцеловал меня 17 раз.
8-го мая прошел месяц со дня посещения моей женой Государыни Императрицы и просьбы ее быть восприемницею будущего нашего ребенка, как вдруг доложили нам о приходе дворцового лакея в красной ливрее.
Когда он вошел, то передал жене небольшой пакет со словами: Г-же полковнице от Ее Величества. В пакете оказались 2000 рублей ассигнациями и собственноручное письмо императрицы с наилучшими пожеланиями для будущего и просьбою употребить прилагаемые деньги на покупку чепчиков для ожидаемого ребенка. Это новое доказательство сердечной доброты Государыни растрогало нас до слез.
22-го мая 1842 года родился наш первый сын Николай.
20-го июня эскадрон перешел в лагерь, я же был принужден подать рапорт "о болезни" и остаться в Петербурге, так как от простуды у меня сильно заболели зубы и вспухло все лицо. Как только наступило небольшое облегчение, я поехал в Петергоф, но ненадолго, так как опухоль возобновилась и мне пришлось вновь "рапортоваться больным" и сидеть в Петербурге.
Вероятно, было такое поветрие, так как много людей переболело в это лето той же болезнью. Государь был тоже болен.
8-го августа эскадрон возвратился в Петербург, и состоялось "производство в офицеры". Так как это был первый при мне выпуск, и юнкера всегда отличались на разводах, то не могу отказать себе в удовольствии вспомнить их при выпуске и перечислить.
Вышли граф Стенбок-Фермор в Конную гвардию. Гурко, барон Торнау, князь Багратион и Фролов-Багреев в лейб-гвардии Кирасирский полк (Царское Село), Крылов в Конно-Гренадерский, Лихардов в лейб-Уланский, князь Волконский, Абаза, Свечин, Фурман, Хитрово и Татищев в лейб-Гусарский, Кривцов в лейб-гвардии Уланский великого князя Михаила, Казнаков (мой первый вахмистр), Леонов, Приклонский, Зборомирский, Дьяков, Глебов и Балашов в Гродненский гусарский, Федоров и Маслов в лейб-Кирасирский Наследника Цесаревича полк (Гатчино), Вонлярлярский в Гусарский великого князя Михаила полк, и Юматов в Гусарский Его Величества Короля Нидерландского полк.
23-го сентября крестили нашего сына. Восприемником был император Николай I, подаривший по этому случаю моей жене пару великолепных брильянтовых серег.