Продолжение воспоминаний барона Василия Романовича Каульбарса
23-го декабря 1835 года я прибыл в Петербург, и остановился в казармах конной гвардии, у моего старого друга Ивана Балабина. Насколько дешевы были путешествия в те года, конечно, если не иметь больших претензий, доказывает моя поездка (будет опубликована отдельно ред.).
Изъездив большую часть Европы, потратив, на это почти два с половиною года, не отказав себе ни в каких удовольствиях, я истратил всего 8600 рублей ассигнациями, что, считая на серебро, составит 2150 рублей.
10 января 1836 года я явился великому князю Михаилу Павловичу, принявшему меня очень приветливо, и доложил ему о желании поступить вновь на службу в лейб-гвардии Конный полк. Каково было мое удивление, когда он мне в этом отказал, предложив "поступить в Кавалергардский полк".
Это предложение меня ошеломило, настолько оно было неожиданным. Я попросил разрешения "его обдумать".
Несмотря на то, что желание великого князя было для меня очень лестно, но было и несколько обстоятельств, затруднявших мое решение. Несмотря на самые дружеские отношения между нашим полком и кавалергардами, - все же существовало небольшое соревнование между этими частями.
Поступая к ним, я стал бы сразу старшим ротмистром. В кавалергардском полку случилась какая-то неприятность, вследствие которой несколько офицеров оставило полк. По каким-то соображениям высшее начальство решило занять их места офицерами со стороны, и я оказался бы переведенным туда насильно, что сразу могло испортить мои хорошие отношения к полку.
Все мои друзья в кавалергардском полку, в том числе и командир его, генерал Гринвальд (Родион Егорович), уговаривали меня "покориться воле великого князя и поступить к ним, не обращая внимания на ту тенденциозность, которою последний обставлял этот перевод".
Несмотря на наилучшие отношения к офицерам полка, не желая встать все-таки в "несколько фальшивое, относительно их положение", я искал исхода из этой дилеммы и обратился за советом к дежурному генералу графу Клейнмихелю (Петр Андреевич) и к начальнику штаба гвардейского корпуса генералу Веймарну (Иван Федорович).
Обоих я знал уже давно, и оба относились ко мне всегда с большой любезностью. Обсудив, мое дело, они вполне согласились с моими доводами и посоветовали мне, как "единственный исход из этого положения, зачислиться, на время, в один из армейских кавалерийских полков, остаться на год в Петербурге в образцовом полку и выждать, как обернется мое дело".
Я выбрал, Кирасирский принца Альберта полк, в который и был зачислен, подполковником. В форме этого полка я явился великому князю, так как, отбывая год в образцовом полку, оставался под его непосредственной командой.
Войдя в комнату, великий князь сейчас же заметил меня и, подойдя, сказал: "Что это за зеленый воротник?". Затем обратился к Веймарну, - "Каульбарс всегда хорошо знал службу, его не надо вторично обучать в образцовом полку, но очень прошу, сейчас же переменить воротник: желаю видеть его с красным серебром (кавалергардским)".
После этих слов великого князя Клейнмихель и Веймарн решили, что "им ничего другого не остается, как перевести меня немедленно в кавалергардский полк". Входя в мое положение, они нашли способ обойти желание великого князя, а именно посоветовать мне "уехать на место моего нового служения".
Не желая быть в фальшивом положении, справив всю экипировку и боясь, кроме того, с моими ограниченными средствами не быть на высоте полка, я согласился на выезд.
Впоследствии я не жалел о своем решении, так как благодаря ему был свидетелем многого весьма интересного и познакомился с новыми местами и их бытом. С разрешения дежурного генерала графа Клейнмихеля я провел еще некоторое время в Петербурге, стараясь не попасться на глаза великому князю, и собирался в столь неожиданное для меня путешествие в 1550 верст.
Для дороги я приобрёл себе крепкую дорожную бричку. Видимо, мне было суждено присутствовать на народных бедствиях. Как во Флоренции при обвале театра, в Стокгольме при пожаре собора, так и в Петербурге в первый день масленицы 2-го февраля я сделался свидетелем ужасной катастрофы на Адмиралтейской площади, - пожара в балагане Лемана.
В 5 часов дня, во время представления какого-то фарса, загорелась одна из кулис, огонь распространялся со страшной скоростью. Первый заметил огонь комик труппы (паяц), который крикнул в публику пожар.
Последовал громкий взрыв хохота, так как публика приняла это за шутку. Чем больше тот горячился, указывая на ужас положения, тем громче хохотала публика и тем неистовее аплодировала ему. Только густой едкий дым, наполнивший зрительный зал, заставил понять, что это не шутка. Сразу все ринулись к дверям. Последние, к несчастью, открывались вовнутрь и публика своим внезапным натиском захлопнула их и придавила, лишая себя возможности спастись.
Хотя полиция и пожарные были сейчас же на месте и пробили топорами выходы в стенах балагана, но было уже поздно. Проникнув вовнутрь, увидели страшную картину. Большая часть жертв задохнулась в дыму, не имея возможности и времени подняться с места, и так и сидела амфитеатром. Много тел обуглилось и было неузнаваемо. Около 340 человек пало жертвой этого пожара.
7-го марта генерал Веймарн передал мне еще раз желание великого князя о переводе меня в кавалергардский полк, но я этот раз стоял на своем: решившись уехать в армию, я уже не хотел переменить своего намерения.
12-го апреля, на разводе, Государь (Николай Павлович) подозвал меня к себе и сказал: "Очень рад, что ты опять поступил на военную службу".
25-го я выехал наконец, из Петербурга. По дороге остановился около Новгорода в военных поселениях, в Гродненском гусарском полку, у моего кузена Георгия Адеркаса и провел здесь несколько дней. 2-го мая я прибыл в Москву в четвертый раз в моей жизни, и остановился у моего товарища по конной гвардии Мерлина.
Первым, что я сделал в Москве, поспешил к моим друзьям из Флоренции и Неаполя - Хвощинским. К моему величайшему прискорбию, сама Хвощинская была очень больна (говорили, что у неё чахотка в последней степени, и действительно она прожила после этого недолго), и не могла меня принять.
Пришлось уехать из Москвы, не увидев вновь этой прелестной милой женщины. Мерлин пригласил меня заехать в его имение под Тулой. Так как это мне было по дороге, то я с удовольствием принял его любезное приглашение, и 16-го мая мы выехали из Москвы. Из имения Мерлина я ездил в город Тулу и детально осмотрел Тульский оружейный завод.
16-го я уехал, миновал Орел, Курск, Обоянь, Белгород, Харьков, Полтаву и Кременчуг и 23-го мая прибыл в Новую Прагу, место моего нового служения. Название Новая Прага, вместо Петриковки, местечко это получило в память знаменитой атаки кирасирского принца Альберта полка под Прагою в сражении при Грохове. Он был единственным кирасирским полком, имевшим на касках надпись "за отличие".
Сейчас же явился я командиру полка, полковнику графу Ржевускому (Адам Адамович), бригадному командиру генералу фон Цур-Милену (Андрей Андреевич) и начальнику дивизии генерал-лейтенанту Яхонтову (Александр Андреевич). Всех трех я знал еще в Петербурге. Из них граф Ржевуский и Мюлен были женаты, первый на княжне Лопухиной, второй на Ползиковой.
28-го в Елизаветграде я явился командиру корпуса барону фон дер Остен-Сакену. Граф Ржевуский часто уезжал в отпуск по своим делам, и я, как старший, вступал в командование полком. Остальными тремя полками нашей дивизии командовали: 1-м полком полковник Энгельгардт, 2-м полковник Рейснер и 4-м полковник барон Фитингоф.
Летом, на дивизионный сбор, все полки собирались у нас в Новой Праге. Корпусный сбор имел место осенью в Новомиргороде. 18-го августа прибыл к нам инспектор всех военных поселений генерал от кавалерии граф Витт (Иван Осипович) и осмотрел наш 2-й резервный кавалерийский корпус.
25-го наш полк возвратился в место своей стоянки. Осень, a затем и зима миновали скоро, было много служебного дела, частые поездки по делам полка в Елизаветград, а для удовольствия посещения друзей и знакомых в их имениях, в окрестностях Новой Праги. Общественная жизнь в нашем городке протекала очень симпатично и оживленно, благодаря большему количеству женатых офицеров и окрестных помещиков, в большинстве очень образованных и с очень милыми семьями.
Так как наш полк был разбросан поэскадронно по деревням, то, как штаб-офицеру, мне приходилось их часто объезжать; также по нескольку раз в месяц надо было быть в корпусном штабе в Елизаветграде. Все эти поездки были довольно скучны и занимали много времени; набиралось изрядное число верст, проезженное мною таким образом. Я насчитал, что, включая сюда и поездку из Петербурга, я в этом году изъездил 3252 версты.
Новый год, я встретил на великолепном балу в дворянском клубе в Елизаветграде.
В январе 1837 года, наш бригадный командир, генерал фон Цур-Милен был переведен в 1-ю кирасирскую дивизию, а на его место назначен генерал Сомов, один из моих прежних товарищей по Конной гвардии.
7-го февраля проехал через нашу стоянку фельдмаршал, князь Витгенштейн, и я, в качестве временно командующего полком, принял его со всеми подобающими ему почестями. Уже заранее, по приказанию корпусного командира, трубаческие команды всех полков дивизии собрались в Новой Праге; и вместе с их капельмейстерами поступили под мою команду.
Император Николай Павлович предполагал в этом году устроить сбор всей расположенной на юге России кавалерии под городом Вознесенском.
12-го мая весь наш полк был собран и усердно принялся за подготовку к этому сбору. Первым делом полк из шести-эскадронного состава переформировался в восьми-эскадронный. К 7-му июля все приготовления были закончены и весь корпус собрался в Елизаветграде и его окрестностях.
17-го июля мой брат Карл прошел со своим конно-пионерным эскадроном прямо в Вознесенск. 27-го тронулись и мы, по-бригадно, и 2-го августа заняли лагеря, отведенные нам на берегу реки Буг, недалеко от города Вознесенск.
Не могу обойти молчанием этот единственный по своему великолепию, размерам и порядку кавалерийский сбор.
На сравнительно небольшом пространстве было собрано 350 эскадронов и 18 конных батарей (144 орудия). Палатки 1-го, 2-го и 3-го кавалерийских корпусов, (драгунских), конных, пионер и принадлежавшей к ним артиллерии тянулись от города Вознесенска вверх по Бугу. Непрерывная линия их растянулась на 13 верст, несмотря на то, что полки были размещены на бивуаках в эскадронных колоннах, занимавших наименьшее место.
Сводный кавалерийский корпус стоял по окрестностям города. Кроме всей этой массы кавалерии, в отдельном лагере под Вознесенском, стояло еще 28 батальонов пехоты и 6 полков кантонистов, с нашим сбором ничего общего не имевших.
До 18-го августа время проходило в приготовлениях и репетициях. В этот день, рано утром прибыл император Николай I и сейчас же произвел смотр, длившийся от 10-ти часов утра до 6-ти часов вечера, на площади между городом Бугом и речкой Мертвоводом. Кавалериями артиллерия были размещены в пяти линях.
Громкий голос Государя, при тихой, ясной погоде, был отчетливо слышен до последнего ряда.
На этом смотру присутствовало много приглашенных Государем иностранных офицеров. Вечером после парада, брат Карл и я зашли к одному из них, прусскому генералу Барнеру, командиру гвардейских драгун, у которого собралось большое общество, почти сплошь состоявшее из иностранцев.
Увидав нас, все бросились к, нам со словами: "Мы совсем ошеломлены, живем, как во сне! В Петербурге и Варшаве нам показали гвардейскую кавалерию, в Твери массу великолепных полков, и теперь новые 356 эскадронов, причем, один из них, лучше другого!".
Многие особенно восхищались конно-пионерами и, узнав, что этой частью командует мой брат, наговорили ему много лестного. Не проходило дня без какого-нибудь смотра, и каждый раз в таком же грандиозном масштабе, как и в первый день. Полки имели каждый, свою отдельную офицерскую столовую в особой большой палатке, куда часто приглашали знакомых, дам и кавалеров.
У графа Витта ежедневно собирался по вечером весь beau-monde Вознесенска и окрестностей для танцев и ужина. На одном из этих вечеров, Наследник Цесаревич Александр Николаевич, подошел ко мне и, пожав обе руки, сказал: "как я рад встретить здесь старого товарища из Петербурга".
Великому князю Михаилу Павловичу представлялись все, служившие, когда либо, в гвардии под его начальством. Он принял нас очень ласково и, говоря со мной, не вспоминал о неисполнении его желания, о поступлении в Кавалергардский полк.
22-го вечером была заря, с церемонией перед дворцом Государя, выстроенным графом Виттом специально для этого сбора. Тут были собраны все барабанщики пехоты, трубачи кавалерии и песенники кантонистов, в общем, около 4000 человек. Хотя этот громадный оркестр и производил чарующее впечатление, я лично ожидал от него большего эффекта. Жаль, что люди были скучены в одной густой колонне и немного мешали друг другу; если бы их поставили амфитеатром, тон был бы чище и полнее.
23-го, в 8 часов утра, вся кавалерия была вызвана по тревоге на заранее указанное сборное место и маневрировала до 3 часов после обеда. Нашему полку посчастливилось, так как до сборного места было всего четыре версты, но тяжело было для тех, кому до места пришлось скакать 13 верст и сейчас же без передышки участвовать в очень горячем учении при ужасном зное. Движения производились целыми дивизиями и бригадами.
Впоследствии оказалось, что от жары и переутомления пало около 600 лошадей, большей частью жирных и не подготовленных для большой работы. При той громадной массе конницы, которая здесь собралась, это был, однако же, настолько малый процент, что его сразу и не заметили.
24-го после обеда приехала императрица Александра Федоровна. В честь ее приезда повторилась заря и концерт четырёхтысячного оркестра. Город и лагерь были великолепно иллюминованы. В нескольких верстах от города, на крутом склоне горы, как раз против окон дворца, были устроены светящиеся инициалы Государя и Государыни, каждый длиною в 400 шагов, т. е. более четверти версты, и состоявший из многих тысяч лампочек.
26-го большой парад перед императрицей. 27-го было французское представление в городском театре. 28-го маневр драгунского корпуса с конно-пионерами, на котором я присутствовал верхом в свите Государя и великолепно видел все учение. 29-го был маневр и боевая стрельба артиллерии. Это была одна из интереснейших картин, какие мне довелось видеть в жизни.
Посреди степи был выстроен из досок целый городок, окруженный валами, на которых стояли морские пушки. Против этого городка действовала наша артиллерия, стреляла с различных дистанций и под конец забросала его гранатами, которые, разрываясь, подожгли его. Орудия на валах были заряжены холостыми зарядами. При падении на них горевших досок, фитили зажигались и раздавались выстрелы.
На зрителей это произвело редкое впечатление: казалось, что крепость отвечает на огонь нашей артиллерии. В довершение этой величественной картины, в последний момент обвала крепости, из груды балок и золы поднялся букет из десяти тысяч ракет. Государыня любовалась этим интересным зрелищем с возвышения, на котором была разбита палатка. Граф Витт пригласил меня в эту палатку, и я имел возможность восхищаться этой великолепной картиной.
Упомянутый артиллерийский маневр начался после обеда и продолжался до темноты, что еще больше увеличило феерический эффект.