Из дневника Марии Карловны Мердер (дочь генерал-адъютанта К. К. Мердера, воспитателя императора Александра II, и фрейлина императрицы Александры Фёдоровны)
7-го октября, 1834 г., воскресенье (перевод с фр.)
После обеда великая княжна Ольга Николаевна (12 лет) играла в шахматы с княгиней Ливен (Дарья Христофоровна). Великий князь Константин Николаевич (7 лет) подошел к играющим и внимательно следил за ходами.
- Знаете ли вы игру? - спросили его.
- Немного, - достаточно для того, чтобы понять, кто выигрывает.
- Которому же из играющих вы более сочувствуете?
- Левому.
- Следовательно, княгине, но почему же?
- Потому что современен. Я буду солдатом и предпочитаю правой стороне левую, - на ней будет мое оружие.
22-го августа, 1835 г., четверг
К 9 часам утра я в числе первых явилась на половину великой княжны Mapии Николаевны. Собрались: великий князь Александр Николаевич, его свита, баронессы Наталия и Ольга Фредерикс и князь Голицын (здесь Сергей Михайлович). Двинулись к Дудергофу.
Экспедиция была задумана ее высочеством с вечера. Когда об этом спросили мнения князя Голицына, он отвечал: - Государыня, первейший мой долг вам угождать. Если г-жа Баранова ничего не имеет против, то сегодня же будут заказаны лошади.
Когда г-жа Баранова изъявила согласие, великая княжна воскликнула: - Наконец-то! Удачно! - и обращаясь в нашу сторону, прибавила: - Похоже на чудо!
Ее высочество пожелала взять меня в свой экипаж, но г-жа Баранова объяснила, что надо удовольствоваться обществом сестрицы и воспитательницы. Великая княжна с живостью повернула личико в мою сторону и, сделав гримаску, проговорила:
- Чувствуется приближение грозы. - Пусть не заботит вас это белое облачно, - оно разойдется, - отвечала я.
- Да я о нем нимало не забочусь и помню пословицу: волка бояться - в лес не ходить. Никогда, кажется, пословица не была более кстати. С трудом удалось мне удержаться от смеха.
Судьбе угодно было отвести мне место в одном экипаже с князем Голицыным. Жаловаться на это не пришлось - он был очаровательно любезен. Сначала князь счел нужным сказать несколько комплиментов по поводу моего туалета; затем темы стали быстро сменять одна другую.
Между прочими я услышала от него следующий рассказ об Екатерине II.
Императрица не особенно жаловала женскую прислугу. Ее гардеробом заведовал итальянец. Однажды новое платье ее величеству пришлось чрезвычайно по вкусу. Отходя ко сну, императрица высказала пожелание быть всегда одетой подобным образом.
Гардероб-мейстер, надеясь ей угодить, немедленно распорядился заказать двенадцать совершенно таких же платьев. Когда императрице в шестой раз поднесли вполне тождественную робу, она с удивлением спросила, что бы это значило?
Узнав, что она сама была невольной причиной увлечения управляющего гардеробом, государыня добродушно рассмеялась, сказав: "Пусть думают, что такова моя фантазия, ибо нельзя бросать деньги на ветер, потребные на замену изготовленных для меня туалетов".
По приезде в Дудергоф мы умылись, переменили обувь и пустились карабкаться на гору. Многие из обывателей, узнав о приезде их императорских высочеств, не пожелали упустить случая на них полюбоваться. Великую княжну Марию Николаевну, в первую минуту, это обеспокоило, но продолжительность вашей прогулки избавила нас от преследователей.
В течение четырех часов мы обегали все окрестные тропинки, местами прокладывая новые. Погода стояла великолепная. Все мы были в одних кисейных платьях.
Великая княжна делала наблюдения над переменами, происшедшими в растительности за последние дни. Особенно любовались орешником.
Ее высочество попросила меня нарвать ей букет полевых цветов. Когда цветы оказались в ее руке, она быстро выхватила маргаритку и загадала! Обрывая последний листок, великая княжна запрыгала, заплясала, захлопала в ладоши, подпевая: - Прекрасно, превосходно! Так будем тверды!
- Как! Ваше высочество верит гаданью?
- Да, - отвечала она, улыбаясь, - в моей голове рядом уживается многое! Все в ней в вперемежку, совершенно так же, как и в вашей: смех, слезы, благоразумие, сумасбродство; сильные увлечения, мелочность; доброта и желание посмеяться над ближним, а при первом случае, быть может, даже героизм.
Прогулка так нас разгорячила, что нам предложили отдохнуть пред тем, как сесть за стол, который накрыли в кабинете императрицы.
В течение 5-ти минут великая княжна оставалась спокойной; затем, засмеявшись, воскликнула:
- Как глупо молча смотреть друг на друга. - Кто же мешает вам беседовать, - сказала г-жа Баранова. - Разговаривать не хочется. А не спеть ли нам, друзья мои?
Великий князь отказался, а мы, т. е. великая княжна Александра (Николаевна?) Наталия (бар. Фредерикс) и я запели ноктюрн Пилати. Нас заставили трижды повторить. Великая княжна пела с особенным чувством; щечки ее раскраснелись - она была очаровательна.
Ее высочество пожелала во что бы то ни стало навестить г-жу Демидову. Дорога предстояла не слишком-то широкая; многочисленные мостики оказались отвратительными и, в довершение всего, кучер успел выпить лишнее: ему, очевидно, также захотелось повеселиться.
На одном из мостов без перил мы повисли над канавой. Великому князю удалось схватить сестру за руку и помочь вовремя соскочить в грязь с линейки, которая всей своей тяжестью угрожала придавить ножки великой княжне.
Мы все, невольно, осенили себя крестным знамением. Испуг имел для меня последствием сильнейшую головную боль, от которой я не могла избавиться в течение целого часа. Что же касается ее высочества, то она быстро оправилась.
В Таицах г-жа Демидова, встречая нас, казалась смущенной. Смущение это еще усилилось после того, когда великая княжна спросила хозяйку о ее супруге (он оказался на охоте). Ольга водила нас по замку и парку; показала теплицы, угощала фруктами. Пред самым отъездом нашим в Дудергоф вернулся Демидов. Казалось, он был в совершенном отчаянье, что не удостоился чести лично принимать высоких гостей.
Мы без приключений вернулись к шалэ, где нас ждали дорожные экипажи, шестериком, и мы тотчас сели, причем великая княжна настояла на том, чтобы я заняла место в одном ландо с нею.
По возвращению поужинали.
Лето, 1836 г.
Однажды утром в 1836 году, государь, в сопровождении любимого пуделя, отправился пешком из Царского в Павловск. По дороге ему встретился неизвестный человек, который, казалось, принуждал бывшую с ним женщину следовать за собой, стыдя тем, что она до сих пор кого-то не видела.
Государь невольно обратил внимание на прохожих и спросил: - На кого же это они собираются смотреть. Ему отвечали, что им хотелось бы видеть императора, но сделанная было попытка не удалась, почему жена теперь и упирается.
- Что же думаете вы о государе? - спросил его величество мужа, - добр ли он?
- Полагаю, не очень-то, - отвечал мужчина, - больно уж мучает солдат, которых нельзя не пожалеть!
- Император, желая делать дело хорошо, будучи по природе человеком, не может не ошибаться, - заметил государь.
- Быть может и так, но не все такого мнения.
- Тем не менее, уверяю вас, что его величество добр.
- Не сомневаюсь, что по отношению к столь важному барину, как вы, это и так!
- А не хотите ли его видеть? Если да, приходите, завтра в Царское и заявите на подъезде о вашем желании.
Неизвестный засмеялся.
- Не такой я дурак, чтобы явиться за колотушками!
- Вовсе не за ними, - сказал государь, - а для того, чтобы его увидеть; только приходите, а за успех я ручаюсь.
- Ладно!
В эту минуту порывом ветра сорвало с бедняги шапку. Государева собака ее подхватила, не выказывая ни малейшего желания отдать ее владельцу. Государь сам кинулся за собакой и много смеялся приключению.
На следующее утро чета явилась. О ней доложили. Царь вышел. Мужчина, как говорят, портной из Павловска, был ни жив, ни мертв, что же касается женщины, то она, видимо, предугадала истину.
Дав посетителям на себя наглядеться, государь вынул из кармана 500 рублей и, вручая их женщине, милостиво шутя, - просил быть о нем лучшего мнения и не портить ему репутацию.
18-го декабря 1837 г., суббота
Какое горе, - Зимний дворец горит! Ужасно видеть чудные, громадные окна, подобно пылающим огненным печам. Сколько погибших миллионов! Потеря, тем более чувствительная, что дворец этот один из немногих памятников столицы, хранивший предания нескольких царствований.
Потеря до того громадная, что оценить ее представляется невозможным. Сегодня утром, по дороге в Аничков дворец к великим княжнам, мы остановили карету, чтобы видеть ужасную картину разрушения.
Все четыре этажа пылают; снопы пламени и клубы дыма вырываются из крыши. Но своды, говорят, невредимы. Лишь на подъезде вдовствующей императрицы обрушились украшавшие его богатые мраморы.
Огонь показался вчера в 6 часов вечера. Его притушили (он появился в аптеке, благодаря железной печи новейшей конструкции), но как теперь несомненно, не переставал тлеть.
Его величество, от которого это скрыли, отбыл в театр смотреть танцы г-жи Тальони. Туда же поехал и князь-министр. Великие княжны прислали за мной, приглашая провести с ними вечер.
Я присутствовала при туалете великой княжны Марии (Николаевны), которая взяла меня с собою к своим сестрам, где предполагалось заняться приготовлением сюрпризов для раздачи их в тот же вечер маленьким братьям.
Великие княжны намеревались устроить им елку, но пришлось дело отложить, так как великую княжну Марию Николаевну увезли в театр ее августейшие родители.
Играли в дурачки с великой княжной Ольгой Николаевной. В 9 часов поужинали. Великая княжна пожаловала мне литографии вида кабинета Царскосельского дворца, исполненную ею прошлой осенью. Не могу достаточно налюбоваться тщательностью исполнения. Так как у меня разболелась голова, то я просила разрешения удалиться.
Утром я видела всех трех великих княжон, они были очень бледны. Великая княжна Александра (Николаевна) сказала моей матушке:
- Вообразите, вчера вечером, в 9 часов с минутами, сидя за столом, я случайно взглянула во двор дворца и вскрикнула: - Мы горим!
Камердинер отвечал, что это ничего, - выкинуло из трубы. Вас тогда уже не было. Я сказала о том г-же Hienboten. Затем созвали прислугу и мне вновь отвечали: - Ничего, не тревожьтесь! Тогда мы легли.
Вы знаете, что государь был в театре. Ему докладывают, что дворец горит. Он поднимается с места, но его убеждают остаться на спектакле, уверяя, что огонь уже потушен. Государь с беспокойством смотрит в партер и замечает уход коменданта.
Тогда он говорит матушке: - Я хочу лично видеть, что происходит.
По дороге, батюшка встречает дядю Михаила (Павловича), узнает что пожар далеко не шуточный и поручает передать своей супруге, чтобы она ехала в Аничков дворец. Матушка, получив это распоряжение, спрашивает:
- Где же дети? - Они еще в Зимнем дворце. - В таком случае я еду в Зимний дворец! Карета уже тронулась, когда матушка крикнула: - В Зимний дворец!
Нас тотчас же перевезли. Что же касается матушки, то она осталась, чтобы привести в порядок и уложить свои бумаги, затем сама перенесла их к Нессельроде, у которых провела часть ночи. У нее достало самообладания подумать о девице Кутузовой, которой грозила опасность, так как, будучи больной, она лежала в верхнем этаже дворца.
Мы еще не выезжали из дворца, когда, могу сказать, на наших глазах рухнула чудная Георгиевская зала. Пожар распространялся с поразительной быстротой. Матушка полагает, что ему скорее помогали, чем тушили. Батюшка на своих руках вынес икону Пречистой Девы, - спустя мгновение церковь обрушилась.
Знаете ли вы, что Саша (наследник цесаревич) был в эту же ночь на другом пожаре - в Галерной гавани, что сопровождалось различными приключениями. Первоначально он сел в извозчичьи сани, но лошадь стала на Большом мосту; у второго извозчика лошадь сломала себе ногу.
Великий князь прошел некоторое расстояние пешком и, спешив встречного жандарма, вскочил на коня его и уже верхом добрался до пожарища. Не правда ли удивительно? К счастью все мы здоровы; только на батюшку страшно глядеть: от дыма прошлой ночи у него глаза совершенно красные.
У великих княжон мы видели их фрейлин; из них Наталья Бороздина оплакивает свою пропавшую собаку; Сеславина - канарейку. У обеих расстроены нервы.
27-го марта 1838 года, понедельник
После жаркой схватки с доктором, я вырвала у него позволение ехать в Пасхальную ночь. Великолепен, поразителен вид старого (Зимнего) дворца, с чрезвычайною пышностью перестроенного заново, в течение всего одного лишь года.
Весь двор собрался в Эрмитаже, откуда и началось шествие по направлению к походной церкви. Камер-фурьеры впереди, царская семья, статс-дамы, фрейлины и т. д.
У походной церкви к шествию присоединилось духовенство. В храм вновь отстроенной части дворца двор вступил через "фонарик", а его величество со священнослужителями и певчими -другим ходом, после того как присутствующие заняли указанные места. Зрелище было великолепное.
Началась заутреня, затем обедня. Служба тянулась бесконечно. Множество дам лишилось чувств. По справедливому замечанию генерала К., глядя на бесчувственные тела, можно было вообразить себя на поле битвы. Наконец богослужение окончилось.
Священник со святой водой двинулся к новым апартаментам, чтобы окропить стены покоев, которые открылись перед нами величественные, великолепные. Эта феерия не поддается описанию. Эти громадные люстры; это богатство мрамора... При кажущейся удивительной простоте, в действительности роскошь необычайная. Галерея, украшенная наподобие Альгамбры, отделана с удивительным вкусом: красота ее такова, что любоваться ею можно часами.
Невольно на мысль приходит воспоминание о ее творце, M-r Alexis (?), молодом испанце, которого сюда привела жажда золота и славы. Талант был недюжинный. В своем портфеле он принес великолепную коллекцию рисунков арабесок. Но смерть его не пощадила: ему суждено было умереть вдали от всего, что дорого сердцу.
28-го мая 1838 г., суббота
В 4 часа я получила записочку от баронессы Фредерикс, которая уведомляет, что великая княжна Мария Николаевна выразила желание видеть меня сегодня же вечером и приглашает явиться к 7-ми часам, чтобы вместе ехать в экипаже на прогулку.
Я в восторге от приема: ее императорское высочество обняла меня, высказав удовольствие по поводу свиданья. После чаю сели в экипаж. Великая княжна посадила меня с собою рядом, на переднюю скамейку английского шарабана.
Подъехав к железной дороге (enarrivant au chemin de fer), я заметила, что барьеры, подстриженные деревья и вообще все устройство напоминает заграницу. Великая княжна сделала гримаску, возразив, что в чужих краях не видела ничего "чужого", так как, к своему счастью, ни минуты не переставала быть в обществе русских.
Я убедилась, сколь ее высочество, с тех пор как мы последний раз виделись, вооружилась против всего, что могло бы дать малейший повод думать, чтобы она согласилась когда-либо покинуть Россию.
По приезде в Павловск, поехали на вокзал. Великий князь Михаил Павлович уже был там. Он подошел к экипажу. Его попросили сесть с нами, что им и было исполнено.
Он обнял великих княжон, сказав: - Медведь смиреннейше благодарит вас за честь, которую вы ему оказываете, посетив его берлогу.
Между прочим, он рассказал, как утром, за недостатком свободных мест в поезде, ему пришлось поместиться в одном из последних вагонов с крестьянами, которые, по его словам, были этим весьма смущены, не зная как себя вести.
Великий князь был в отличном расположении духа и заставил объехать свои владения. Для каждого встречного крестьянина находилось у него ласковое слово. К чухонцам обращался он на их родном наречии.
- Делаю это, чтобы дать вам хороший пример, - сказал он великим княжнам, - надо вам знать, дорогие племянницы, что следует быть ласковым с местными жителями.
Он много говорил о своей матери и отце, сообщив, между прочим, о намерении поставить усопшей памятник на возвышении, невдалеке от монумента императору Павлу I.
- Она (императрица Мария Фёдоровна), - сказал он, - дала начало Павловску, все что здесь есть, напоминает мне ее. Великий князь прибавил, что статуя уже изготовлена и временно находится в его кабинете в городе (Петербурге).
Проезжая мимо "розового павильона", Михаил Павлович сказал: - Здесь матушка дала блестящий праздник императору Александру в 1814 году. Как он дурно сделал, скончавшись в 1825 году. Вообразите, - все бумаги были уже подписаны: я должен был сделаться инспектором всех войск в Варшаве. Жаль!
Он вздохнул и, помолчав, прибавил: - О! Варшава, когда подумаю, сколько я там веселился, какие чудные празднества, сколько прелестных женщин.
А теперь?! - сказал он, обращаясь к великим княжнам, - простите, сударыни мои, племянницы, - но Константин был для меня более нежели братом: он был моим благодетелем!
Я был 16 раз в Варшаве, всегда счастливый моим пребыванием. На мою долю выпало побывать там в год кончины брата Александра, чтобы привезти отречение Константина.
Проезжая мимо Большого дворца, великий князь просил разрешить ему бросить взгляд на два окна, где 13-ти лет от роду он был арестован в течение двух суток. По приезде на железнодорожный вокзал, Михаил Павлович заметил, шутя:
- Я становлюсь либералом и прихожу сюда выкурить сигару среди поселян, предоставляя мои сады для прогулки всем желающим...
На границе своих владений великий князь распрощался с нами и пешком отправился домой.
#librapress