Из рассказов Елизаветы Николаевны Львовой (здесь вторая жена Ф. П. Львова)
Было ужасное наводнение в Петербурге, 7-го ноября 1824 года, и Государь Александр Павлович сам присутствовал на погребении 278 тел, которые погибли на чугунном заводе в Екатерингофе, - а сколько людей погибло около Петербурга!?
Тогда же учрежден был комитет "для вспоможения всем пострадавшим от наводнения". А 14-го декабря был открыт "заговор против государя Александра Павловича", который скончался в Таганроге 19-го ноября 1825 года, и заговор этот, составленный из многих лиц лучших фамилий, имел влияние на Государя Николая Павловича.
Узнав, что Преображенский полк и некоторые другие полки, оставшиеся царю верными, тоже прибыли на площадь, Государь, будучи в своем кабинете, в Зимнем дворце, при графе Павле Васильевиче Кутузове, открыл Евангелие, которое всегда лежит (1854 г.) у него на столе:
- Посмотри, сказал он, Павел Васильевич, какой стих мне вышел: "Аз есмь пастырь добрый; пастырь добрый душу свою полагает за овцы, а наёмник, иже несть пастырь, бежит".
И тут же Государь приказал подать ему лошадь и выехал на площадь, где собраны были все мятежники, и граф Милорадович вскоре был ранен пулею, от которой через несколько дней и умер.
Государь, видя, что некоторые Преображенские солдаты "кивали" головой, когда пули пролетали мимо их, сказал: "Напрасно, служивые. Виноватого пуля сыщет".
Кто-то спросил у великого князя Михаила Павловича, - какой день был страшнее для императора: 7 ноября или 14 декабря? Великий князь ответил: "14 декабря император Николай имел дело с людьми, а 7 ноября император Александр имел дело с Богом!".
При восшествии на престол Государя Николая Павловича, однажды все были собраны в Зимнем дворце и государя окружали все его приближенные; граф Алексей Фёдорович Орлов стоял поодаль; когда Государь его к себе подозвал, тот, поспешив исполнить это, побежал и чуть не упал на скользком паркете. Башмаков (Дмитрий Евлампиевич) удержал графа и сказал:
- Prenez garde, comte, les parquets de la Cour sont glissants (Будьте осторожны, граф, полы во дворце скользкие (здесь намек на собственное положение, после 14 декабря 1825 года).
- Jamais ils ne léseront pour vous, Orloff, - dit l’Empereur en lui tendant sa main avec amitié (Они никогда не причинят вам вреда, Орлов, - сказал Император, дружески протягивая ему руку).
Государем Александром Павловичем, приказано было "первого офицера, кончившего курс и которого имя золотыми буквами выставлено было на доске в институте (здесь Институт путей сообщения), непременно отправить на военное поселение, где производились большие постройки".
Однажды приехал в военное поселение Государь Александр Павлович с большой свитой и вместе с ныне царствующим Государем Николаем Павловичем (1854), бывшим тогда великим князем. Граф Аракчеев, показав Государю постройки Алексея Федоровича Львова, сказал: - Вот. Львов, Ваше Величество, сам их производил; отличный офицер.
Львов поклонился, как вдруг великий князь Николай Павлович, обернувшись к нему, спрашивает: - Не братья ли ваши служат у меня, в Измайловском полку? - Братья родные (Илья и Василий Федоровичи), - отвечал Львов. Великий князь сказал Государю: - Отличные офицеры, Ваше Величество.
За несколько дней пред этим, маркиз Паулуччи, у которого Петр и Николай Фёдоровичи Львовы служили в Риге, представляя их к награде, сказал Государю: - Отличные офицеры, Ваше Величество!
Не истинное ли счастье было отцу этих офицеров Ф. П. Львову слышать это и как, трудная служба А. Ф. Львова, была полезна ему вперед!
Когда граф Бенкендорф стал просить у Государя Николая Павловича Львова к себе в адъютанты, Государь сказал: - Возьми, он отличный офицер, 8 лет выслужил у графа Аракчеева.
По воскресеньям Алексей Федорович Львов (здесь уже флигель-адъютант Императора Николая Павловича и начальник собственного Его Величества конвоя), прежде обедни, ездил с докладом к графу Алексею Фёдоровичу Орлову. Граф бумаги все подписывал и отвозил их к Государю и часа через 2, после обедни, присылал их обратно к А. Ф. Львову с царскою подписью.
Однажды, в воскресенье утром, приходит к А. Ф. Львову в кабинет линейный казак, служивший в конвое уже более 15-ти лет; слезы градом лились по лицу его.
- Что с тобой? - спросил А. Ф. Львов.
- Горе, - отвечал казак, - холерой на Кавказе умер мой отец и жена; пять сирот остались на руках слепой матери; хлеб мой выбило градом и к тому же и хата моя сгорела. Ваше превосходительство, отпустите меня в отпуск!
У А. Ф. Львова сердце кровью облилось; он заставил тут же писаря, который писал доклады царю, написать, как будто доклад от графа Орлова, в котором он, излагая все несчастья, постигшие этого казака, просит Государя отпустить казака в отпуск и приказать дать ему на подъем 75 р. серебром. Когда все было готово, А. Ф. Львов понес все доклады к графу, который, прочитав бумагу о казаке, сказал:
- Зачем 75 р.? - напишите 25.
Тяжелое чувство наполнило сердце Львова против графа, что он даже не остерегся, с живостью взял доклад.
- Прикажете переписать? - сказал он графу.
- Нет, - отвечал он, - садись и выскобли.
А. Ф. Львов выскоблил его и поехал к обедне во дворец; возвратившись домой, получает обратно весь доклад. Первое его движение было посмотреть бумагу о казаке и можно себе вообразить его радость, когда он увидел собственной рукой Царя вымарано "25" и написано "150 р.".
Государь увидел, что написано было на бумаге более 25-ти и стерто. Его душа приложила к себе все горе несчастного казака, а граф Орлов не взял такого участия.
Несмотря на очень холодную зиму в 1830 году, Государь Николай Павлович всегда ходил гулять по Невской набережной. Однажды он видит, что перед ним идет человек в холодном сюртуке и согревает руки свои, то кладя их в карман, то дыша на них. Государь ускорил шаг и, нагнав его, спросил:
- Неужели у вас один сюртук?!
- Шинель отдал в починку, - отвечал ему бедный человек.
- Ступайте скорее на гауптвахту, - с поспешностью сказал Государь, - на гауптвахту, и сам скорее с ним пошел, стараясь по дыханию бедного узнать, не пьян ли он; во видя, что этого нет, и расспросив, его дорогой, узнал, что "он учитель русского языка в Первом кадетском корпусе и что уже 18 лет он там преподает".
Сам этот учитель рассказывал, что он сначала понять не мог, за что его Государь за холодный сюртук посылает на гауптвахту, и после раздумал, что там было тепло и он совершенно там согрелся, когда от имени Государя принесли ему теплую шинель и он пошел домой самым счастливым человеком; но Государь так это не оставил, послал за генералом Клингенбергом, которой был тогда начальником всех корпусов, и, увидев его, спросил:
- Кто у тебя преподает в Первом корпусе русский язык?
- Кажется, Иванов, Ваше Величество.
- Каков он? - спросил государь.
- Бедный, но очень хороший человек, - отвечал Клингенберг, - более 18-ти лет, как он у нас профессором.
- И тебе не стыдно, - сказал Государь, - что он в сегодняшний холод шел из корпуса в одном сюртуке. Пошли за ним, определи ему двойное жалованье, которое обратить ему в пенсию как перестанет служить.
Прежде нежели устроено было шоссе из Стрельни прямо в Красное Село, была дорога очень дурная, особенно в дождливое время. Государь Николай Павлович ездил по ней, когда войска стояли в Красном Селе.
Однажды поехал он в коляске четверкой с Императрицей Александрой Федоровной; грязь была ужасная. Он нетерпеливо подъехал к подставе, которая должна была быть на половине дороги, и с досадой видит, что ее нет; уставшие лошади, все в мыле, с трудом бегут.
Наконец, примечает Государь, что одна из коренных начала шататься; побоясь, чтобы Императрица не увидела, как она станет околевать, он закричал казаку, стоявшему сзади коляски, чтобы он "поскорее дверцы открыл". В нетерпении его, ему показалось, что казак не довольно скоро это сделал и он его толкнул, сам взял Императрицу на руки и через грязь быстро перенес ее за несколько сажен от коляски.
Поставив на сухое место, сам взял тройку фельдъегеря, который за ними следовал; и как все это случилось недалеко уже от Красного Села, - Государь поскакал в телеге, оставив Императрицу. У первого извозчика в дрожках, которого встретил, взял вожжи и поспешил воротиться назад; посадил царицу и привез ее в Красное Село.
Потом был у обедни; после нее был церковный парад, на котором были почти все военные генералы и офицеры; как парад кончился, Государь приказал позвать казака. "Я виноват перед тобой, - сказал он ему, - в запальчивости моей я тебя толкнул, прости меня". У казака слезы полились ручьем по длинным его усам. Ни слова выговорить он не мог.
Князь Александр Сергеевич Меншиков рассказывал однажды, будто бы виденный им сон: "Ко мне является вдруг чёрт, посланный сатаной за приказанием взять у меня, главноуправляющего водами душу и доставить немедленно к нему.
Признаюсь, сначала я очень струсил, но потом, оправившись, очень вежливо спросил чёрта: над какими именно водами начальника нужна его мрачности душа, потому что в России их два: я, - князь Меншиков, министр вод морских, и граф Петр Андреевич Клейнмихель, - главноуправляющий речных и канальских вод?
- Само собой, разумеется, - отвечал посланник, - что вод преимущественно канальских.
- В таком случае, не угодно ли пожаловать к графу Петру Андреевичу.
Отправились, входим в кабинет, где, обложенный со всех сторон бумагами и планами, сидел за работой граф.
- По преисподнейшему повелению сатаны, пожалуйте сейчас вашу душу, - сказал ему чёрт.
- Какой вздор, - хладнокровно отвечал ему Клейнмихель, - с чего сатана это выдумал? У меня есть пламенное усердие к службе, но души никогда не бывало.
Я засмеялся, - прибавил Меншикова, и проснулся".
Говорят, что Государь Николай Павлович, узнав об этом замысловатом сне, сказала Меншикову: "Князь, я позволяю тебе видеть какие угодно сны, но только прошу никому их не рассказывать".
Другие публикации:
- Кто не слыхал про графа Аракчеева? Но немногие были свидетелями того, что видел я (Записки А. Ф. Львова)