Окончание "Записок" Алексея Фёдоровича Львова
1-го января 1836 года я был произведен в полковники, прослужив в чине ротмистра 9 лет. В августе отправился я за Государем (Николай Павлович) в путешествие по России. Все проходило благополучно, доколе мы не поехали из Пензы.
Тут, проезжая ночью, в 3-х верстах от города Чембара, кучер на коляске Государя не справился с лошадьми, наехал на большой бугор, коляска на всем скаку была опрокинута, и от сильного удара Государь сломал левую ключицу. Я ехал вслед за коляской Государя в некотором расстоянии; вдруг вижу скачущего фельдъегеря мне навстречу, который на вопрос мой: "Куда?", только ответил мне: "3а Арендтом, Государь ушибся".
Испуганный я подскакиваю ближе и нахожу Государя сидящего на насыпи дороги; возле него отставной солдат, проходивший по дороге в это время. Граф Бенкендорф, оставшийся без вреда, суетился около кучера и лакея, которые лежали на земле без чувств, две лошади лежали и коляска на боку.
Вслед за мной подъехал Арендт, и как ночное время не позволяло ему осмотреть ушиб Государя, то надо было оставшиеся 3 версты до Чембара идти пешком. Шествие это имело мрачность чрезвычайную: впереди шли два человека с факелами для освещения дороги, потом шел Государь и за ним вся свита, позади нас везли коляску с больными лакеем и кучером; шли весьма тихо, и от нас ложилась по дороге длинная тень красноватого цвета.
Лишь пришли в Чембар и Государь вошел в приготовленный для него дом, тотчас запел вместе с следовавшим в свите придворным певчим Михаловским: "Спаси, Господи, люди Твоя" и проч.; но после с ним сделался обморок, и Государь упал на диван без чувств.
Лишь пришел в себя, спросил он чернильницу и бумаги и написал длинное письмо Императрице (Александра Федоровна). Тут я имел случай удостовериться, как все приближенные мало любят Государя, ограничиваясь притворством и исполнением своего дела, за которое им платят деньги.
Граф* приказал мне посмотреть, где бы ему поместиться, поближе к Государю. Выйдя на двор, я увидел рядом дом, приготовленный для свиты; мне казалось, что для графа* и это было недовольно близко от страждущего Государя, и я удивлялся, как он не пожелал остаться в том же доме, поместиться возле его кровати, если возможно.
Возвращаюсь и с видом сожаления и говорю графу, что ближе помещения нет.
- Voilà, par exemple, j'irais bien me placer là, pour n'avoir pas un moment de repos, merci! Tâchez de me trouver une maison dans une autre rue (Вот, например, я бы хорошо устроился там, чтобы у меня не было ни минуты отдыха, спасибо! Постарайся найти мне дом на другой улице), - отвечал мне граф; я вздохнул, мысленно пожалел царей, и любимец Государя очень был доволен, что ему отыскали дом через две улицы от него.
После десятидневного пребывания в Чембаре, Государь, хотя с большим усилием, отправился в Петербург через Москву, куда и прибыл благополучно 17 сентября.
Не предвидел я, что в Петербурге ожидает меня не радость, а великое горе, - горе, какого я до 37 лет не испытал; приехав домой, я нашел батюшку (Федор Петрович Львов) нездоровым, он ездил с дачи в холодной шинели хлопотать о помещении одной сироты и простудился. С каждым днем болезнь его увеличивалась, с каждым днем горе к нам приближалось и уничтожало надежду!
14 декабря батюшка скончался, и от сердца моего отпало то, что не возвращалось и не возвратится никогда. По кончине батюшки переехали мы в дом прабабушки нашей Дарьи Алексеевны Державиной. Потом, отыскав небольшой домик в Галерной улице, мы перебрались туда.
В августе я отправился в путешествие с Государем в Вознесенск, Крым, Грузию и Кавказскую область.
12 октября Государь отправился из Тифлиса в Ставрополь; при выезде по этому тракту должно спускаться по весьма крутой горе, по которой дорога устроена спиралью. При переезде через нее, кучер на коляске Государя не мог удержать лошадей, и беда была бы неминучая, если бы коренные лошади не запутались в постромках передних лошадей; не менее того толчок был так силен, что Государь и граф Орлов (Алексей Фёдорович) были выброшены из коляски, станок которой весь изломался.
Подъехав к Государю, я уже нашел его едущим верхом, а графа стоящим близ коляски. Успокоясь насчет здоровья Государя, я вспомнил, что каким-то счастливым предчувствием я еще из Вознесенска послал запасной станок в Тифлис: это спасло меня от большой неприятности. Сев верхом, я подъехал ближе к Государю, который с гневом обратился ко мне:
- Спасибо, спасибо, теперь мне достается ехать верхом Бог, знает сколько.
- Коляска сейчас подъедет, Государь, - отвечал я.
- Да, как же? Она вся изломана, - сказал Государь и, пожав плечами, продолжал ехать.
Через четверть часа и слышу издалека стук коляски, она подъезжает, и в ней сидит граф Орлов. Государь спрашивает меня:
- Что это?
- Ваша коляска, Государь.
- Не может быть. Оглянулся и действительно увидел свой экипаж в совершенной исправности, как бы ничего не случилось; он посмотрел на меня, засмеялся и сел в коляску. От Редут-Каде до Тифлиса я ехал верхом; но как Государь ехал весьма тихо, по причине тяжелой дороги, то мне это не было затруднительно.
Тут же, посадив Государя в экипаж и заметив, что кучер, выбранный бароном Розеном, не весьма ловок, я дал себе слово продолжать ехать верхом перед коляской и останавливать кучера всякий раз, когда достанется переезжать гору. Таким образом, я ехал от 100 до 120 верст в день рысью на казачьих лошадях, переменяя их на каждой станции.
Первый переезд от Тифлиса до Квишета был для меня весьма тягостен: приехав на ночлег, со мною сделалась лихорадка, и я очнулся только на другое утро и чувствовал себя совсем здоровым.
Из Квишета надо было переезжать главный перевал Кавказского хребта; Государь поехал верхом. Путь этот тем более был затруднителен, что вершины Гут-горы и Крестовой были занесены снегом, и сама дорога, от бывшего тогда до 5 градусов мороза, была покрыта льдом. Переехав через горы благополучно, Государь остановился в небольшом домике, устроенном для проезжающих.
Он спросил, нет ли чего позавтракать; экипажи еще не подъехали, дом был пустой. Выйдя на дорогу, я увидел в близком расстоянии еще домик, побежал туда, нашел хозяина и спросил, "нет ли у него чего позавтракать?", не говоря, что это для Государя.
Хозяин вынес мне ржаного хлеба и сливочного свежего масла; я тотчас намазал большой ломоть и понес в руках Государю. Он очень обрадовался и начал кушать с большим аппетитом; между тем граф Орлов и прочие путешественники последовали моему примеру и так же отправились к дорогому хозяину, у которого нашли жареную индейку и гуся.
Государь, узнав об этом и видя, что я один остался с ним, сказал мне: "Пойди, покушай, а то они тебе ничего не оставят". Я пошел, но только для того, чтобы ему принести кусок жаркого. Граф Орлов, увидев, что я отложил кусок на особую тарелку, спросил: "Кому это?"
"Государю", отвечал я. Он тотчас схватил у меня тарелку и понес ее сам. Тут коляска подъехала, Государь сел в нее, а я верхом поскакал далее.
В мае 1838 года отправился я снова в путешествие за границу. Приехав в Берлин, узнал я, что тут находится известный скрипач Берио (Шарль Огюст де). Я имел вечерами несколько свободного времени, и мне вздумалось поиграть с ним квартеты, и для того я попросил его к себе и двух братьев Ганц для альта и виолончели; слушателями пригласил к себе знаменитого Спонтини и еще двух или трех настоящих охотников.
Берио не слышал меня никогда, и как я просил его позволить мне играть ему секунду, он согласился, но видно было, что более из учтивости, чем из убеждения в исправной игре моей. Он сыграл квартет очень хорошо и сказал мне, как был доволен моим аккомпанементом. Потом я просил его сыграть известный квартет Бетховена E-mol. Он отвечал, что не может играть аллегров, потому что давно не просматривал этот трудный квартет, а согласился сыграть адажио.
Так и сделали; он играл исправно, но не с той душой, какую я бы желал в глубокой музыке этого знаменитого, бессмертного композитора. Любя особенно этот квартет, я, по окончании адажио, просил Берио позволить мне сыграть аллегро. Он тотчас встал: удивление отпечаталось на лице его; сам сел на мое место, а меня просил взять его. Увлеченный красотою этого великого сочинения, я забыл, что взялся играть то, чего не хотел играть европейский талант, и сыграл первое и последнее аллегро и скерцо, с жаром, силой и чувством.
По окончании Берио встал, взял меня за обе руки и сказал: "Jamais je n'aurais cru qu'un amateur, occupé comme vous par tant d'affaires, ait pu pousser son talent à un tel degré; vous êtes un artiste consommé, vous jouez admirablement du violon et vous avez un instrument magnifiqueе" (Я никогда не поверил бы, что (простой) любитель, занятый многими делами, мог возвысить своё дарование до такой степени. Вы настоящий художник; вы играете на скрипке удивительно, и инструмент у вас великолепный). После этого я еще играл любимый мой квартет Моцарта A-dur, и Берио был в восхищении.
Старик Спонтини целовал меня, как сына, и с тех пор мы остались с ним большими приятелями. Несмотря на малое число посетителей, слух об этих квартетах разнесся по всей берлинской музыкальной братии, и с другого утра я не мог отбиться от беспрестанных визитов всех лучших артистов.
Говоря об артистах, я вспоминаю, что, описывая 1830 год, я забыл упомянуть, что в Варшаве слышал в первый раз знаменитого скрипача Паганини и несравненную певицу Зонтаг.
Игра Паганини, имевшего репутацию первого скрипача в мире, не сделала на меня ожидаемого впечатления; но с тем вместе я был до крайности удивлен неслыханными "трудностями", которые он делал с неимоверной чистотой и верностью: скрипка его представляла то флейту, то гитару, то, наконец, в "Carnaval de Venise" уток, гусей, ослов, свиней и пр.
По мнению моему, он никак не мог быть поставлен на ряду с великим Bиотти, музыку которого он играл слабо. Всё, что, Bиотти оставил нам, доказывает высокое его достоинство. Сочинения Bиотти были играны 50 лет после его смерти, а некоторые концерты и гораздо долее; все ученики его были знаменитые скрипачи: Роде, Байо, Крейцер и прочие; ни в сочинениях его, ни в методе игры не найдете вы никакого шарлатанства, ничего, что бы унижало искусство.
Паганини, напротив: сочинения его ничтожны совершенно, (и теперь уже исчезли;) последователи его сделались музыкантами презрительными; ибо, не имея дарований их учителя, они всячески старались делать те же "трудности", которые в меньшем совершенстве представились слушателям в безобразной их наготе.
Одним словом, Bиотти был великий скрипач и оставил по себе память незабвенную; Паганини был великий "штукарь" и оставил по себе сожаление, что явилось так много малодушных и жадных к деньгам артистов, которые, желая ему уподобиться, уничтожали свои врожденные таланты и делали великий вред искусству.
Зонтаг (Генриетта), по мнению моему, - великая и неподражаемая певица, поразила меня до высшей степени. Голос ее чистый сопрано, сила, мягкость и обработка неимоверные, к тому же чувств бездна, и наружности самой привлекательной. Она соединяет школы итальянскую с немецкой, поет на разных языках, и все прекрасно; я был вне себя от ее великого таланта и до сих пор лучше ее пения не слышал.
Из Берлина поехали мы в Стокгольм, оттуда на короткое время в Петербург и потом в Силезию, в местечко Фюрстенштайн, где находилась Императрица. Тут провели мы время весьма приятно. 12 июня, в день рождения Государыни, тамошние минеры пожелали поздравить ее "с пением и музыкой". Я тотчас сочинил маленькую пьесу на слова, для этого случая написанные, и минеры, придя вечером с факелами в руках к дому Императрицы, пели сочиненную мною пьеску с военной музыкой.
Эта пьеска была потом напечатана в Берлине под названием "Bergmaus-Gruss". Императрицу сопровождала фрейлина Нелидова. Отец и мать ее были почтеннейшие люди и очень знакомы с моими родителями; это подало повод и нам весьма сблизиться.
Из Фюрстенштайна поехали мы в Теплиц, где Государь должен был пить воды. Тут собирались ко мне все артисты, которые съехались в Теплиц, и вся знать проводила вечера в маленьких моих комнатах и молча просиживала по нескольку часов сряду. Государь сам прохаживаясь по вечерам, нередко останавливался у моих окошек и слушал мою музыку с удовольствием.
Здесь случилось со мной обстоятельство, весьма необыкновенное, которое вам описать хочу. Пришла ко мне женщина, весьма просто, но чисто одетая, по имени Мальц, и спрашивает, нельзя ли представить Государю, что "русский граф С., во время бытности за границей, взял у покойного ее мужа товаров на 1700 гульденов что, несмотря на все её старания, она денег этих получить не может, и что, оставшись вдовою с детьми и в крайней бедности, она просит об уплате".
Сказав это, она хотела из ридикюля достать счет и вместе с ним вытащила другую бумагу, которая упала; я ее поднял, чтобы ей отдать, как заметил, что к листу этому привязано что-то тяжелое и, развернув, увидал Русский солдатский крест.
- Что это? - спросил я у Мальц.
- Эту бумагу я нарочно принесла с собою, потому что она свидетельствует об обстоятельстве, которое и вам знать будет интересно. Это еще более возбудило во мне любопытство, и я просил ее рассказать мне все подробности. Вот её рассказ.
"Муж мой был дрезденским купцом и во время кампании 1814 года находился в общей милиции. После сражения под Дрезденом, он принес на плечах к нам в дом тяжко раненого русского солдата, приказал мне иметь о нем всевозможное попечение, а сам возвратился к своему месту. Я делала, что могла для облегчения страданий доброго солдата; но все медицинские пособия были безуспешны, и через 10 дней солдат начал чувствовать приближение смерти.
У нас в доме был человек из поляков, который знал русский язык и за больным ходил. Солдат приказал ему позвать меня и сказал мне: "Я умираю, нечем мне заплатить тебе; все мое богатство состоит в кресте, который я заслужил кровью моей и который ты найдешь на моей шинели. Возьми его и будь уверена, что он отплатит тебе за все, что ты для меня сделала".
Потом, поцеловав мою руку, перекрестился и скончался! Родственники мои, слушая это, записали все для памяти, засвидетельствовали, и я действительно, найдя крест на шинели умершего, пришила его к этому свидетельству. С тех пор прошло 24 года, и я храню эту бумагу, как воспоминание примерной благодарности храброго солдата".
Рассказ этот меня тронул, я осмотрел свидетельство, нашел его совершенно удовлетворительным и доложил графу Орлову. Он в тот же день рассказал все Государю, который приказал тотчас деньги вдове отдать, а кресте послать в Инспекторский департамент с запросом кому он принадлежал.
Через короткое время получено было донесение, что крест этот принадлежал солдату такого-то полка (не помню), без вести пропавшему после Дрезденского сражения. Женщина Мальц через несколько времени возвратилась, и какова была ее радость, когда я, не сказав ей ни слова, стал отсчитывать ей 1700 гульденов. Чем долее считал я, тем женщина приходила в большее смятение; наконец, слезы покатились у ней градом, она стала на колени и целовала оставшееся у ней без креста свидетельство.
"Эту бумагу я еще бережнее буду хранить теперь, - сказала она сквозь слезы, - передам детям, как виновницу их благосостояния и в память милосердия Божия и великодушия Российского Государя".
Из окошка я видел, как она шла и в восторге говорила сама с собою. Я благодарил Бога, подавшего мне случай быть участником в деле столь необыкновенном, которое счастливым окончанием упрочило будущность целого семейства, и это, - за оказанное благодеяние русскому солдату.
Забыл сказать в своем месте, что в 1837 году 2-го января Государю угодно было дать мне обязанность директора Придворной певческой капеллы, т. е. приказано было принять должность, которую мой дорогой батюшка, столь достойно занимался в течение 10 лет.
1837 года февраля 7-го получил я орден св. Владимира 3-й степени.