Продолжение "Записок" Алексея Фёдоровича Львова
В 1829 году 24 апреля Государь (Николай Павлович), Императрица (Александра Федоровна) и Наследник (Александр Николаевич), предприняв путешествие в Варшаву для коронования, пред отъездом были в Казанском соборе, где отслужили краткое молебствие, прикладывались к святым иконам и затем, сопровождаемые молитвами и благословениями людей всякого сословия, наполнявших собор, отправились в путь.
Торжественный въезд в Варшаву был 5 мая, при звоне колоколов и громе пушек; в предместье Праги приготовлен был дом. Гвардейские войска начинали шествие, за ними следовали придворные и государственные чиновники.
Государь, Наследник и великие князья Михаил и Константин (Павловичи) ехали верхом пред Государыней Императрицей, следовавшей в карете, запряженной 8 лошадьми в драгоценной сбруе. Примас, окружённый духовенством, ожидал Их Величества на паперти церкви Францисканцев.
Их Величества, приняв приветствие духовенства, продолжали шествие к дворцу, где были встречены Сенатом и главными начальствами царства; потом отправились в греко-российскую церковь для молебствия. 7 мая генералы, штаб и обер-офицеры, духовенство, дипломатическое сословие, нунции и депутаты представлялись Их Величествам.
8 мая представлялись дамы. Народ при всяком случае, когда видел их Величества, изъявлял живейшую радость. Герольды разъезжали по главным улицам и провозглашали народу прокламации о короновании Их Величеств. Коронование совершилось 12 мая.
От дворца до собора устроен был помост, покрытый алым сукном, по сторонам коего стояли ряды войск. В 10 часов утра, министры, сенаторы, нунции и депутаты воеводств, военные, придворные и гражданские чины собрались во дворце. Примас Царства Польского, предшествуемый крестоносцем на белой лошади и сопровождаемый епископами, сенаторами, отправился в собор Св. Иоанна, уже наполненный народом.
В 11 часов регалии перенесены были в кафедральную церковь в следующем порядке: орден Белого Орла, палатином Грабовским; государственная печать министром статс-секретарем графом Грабовским, государственный панир генералом от инфантерии Красинским, царский меч генералом от артиллерии Гауком, царская порфира каштелянами Сераковским, Глищинским, держава палатином Черницким, скипетр палатином князем Адамом Чарторыжским, корона президентом сената графом Замойским.
Регалии, встреченные у дверей церкви примасом, многочисленным духовенством и десятью епископами в полном облачении, возложены были на приготовленный для сего стол, покрытый бархатом. Примас отслужил обедню Св. Духа, в продолжение которой играли 300 человек музыкантов, после чего регалии были перенесены во дворец и положены в тронной зале, куда прибыли Государь в ордене Белого Орла и Императрица с короною на главе и порфирою.
Торжественный обряд совершился, когда Его Величество надел на свою главу корону и возложил цепь ордена Белого Орла на Императрицу и когда примас, вручив Государю скипетр и державу, трижды возгласил: "Vivat rex in aeternum!". За сим Государь произнес молитву голосом твердым, выразительным и, наконец, прочитал молитву примас.
В час пополудни Их Величества, в коронах и порфирах, Государь со скипетром и державою в руках, в сопровождении их высочеств, отправились с тою же процессией в церковь Св. Иоанна при громе пушек. Тут примас возгласил: "Тебя Бога хвалим", и потом Их Величества возвратились во дворец.
В собор и обратно Их Величества шли под великолепным балдахином. Народ везде изъявлял особенную радость, и каждый хотел иметь кусок сукна, которым был покрыть помост, устроенный для шествия Их Величеств.
В этот торжественный день был при дворе обед, за которым пили за здоровье всего царского дома, верноподданных и за благоденствие царства при пушечных выстрелах и звуке труб. Вечером город был иллюминован, и Их Величества ездили в открытой карете по главнейшим улицам и всюду были сопровождаемы радостными восклицаниями народа.
14 числа было общее поздравление, а 16 народный праздник, на который собралось до 80 т. человек; после общего угощения начались увеселения, карусели и гимнастические игры, везде расставлены были кушанья и напитки. После этого были еще разные увеселения, балы и обеды.
21 мая Их Величества и их высочества отправились в Берлин, где присутствовали при бракосочетании принцессы Августы Саксен-Веймарской (младшей дочери ее высочества Марии Павловны) со вторым сыном прусского короля, - Вильгельмом (I). В Петербург возвратились 16 июля.
В 1830 году ездил я также в Варшаву. Государь был там для открытия четвёртого сейма Царства Польского. 16 мая сенаторы, нунции и депутаты, выслушав молебствие в соборной церкви, собрались в зале Сената, в которую Государь и Императрица прибыли в сопровождение министров, членов Совета, свиты своей, со всеми придворными чинами, и Государь открыл заседание сейма.
После всего этого, кто мог бы вообразить, что те же знатные поляки, которые под личиною преданности с таким усердием участвовали в этих пышных церемониях, они же возбудят народ к бунту и сами примут управление царством и командование войсками?
В 1833 году я сопутствовал Государю в Австрию и Пруссию. По возвращению в Россию граф Бенкендорф (Александр Христофорович) сказал мне, что Государь, сожалея, что мы не имеем своего народного гимна и скучая слышать музыку английскую, столько лет употребляемую, поручает мне попробовать написать гимн Русский.
Задача эта показалась мне весьма трудною, когда я вспоминал о величественном гимне английском: "God save the King", об оригинальном гимне французов и умилительном гимне австрийском.
Несколько времени мысль эта бродила у меня в голове. Я чувствовал надобность написать гимн величественный, сильный, чувствительный, для всякого понятный, имеющий отпечаток национальности, годный для церкви, годный для войска, годный для народа от учёного до невежи.
Все эти условия меня пугали, и я ничего написать не мог. В один вечер, возвратясь домой поздно, я сел к столу, и в несколько минут гимн был написан.
Написав эту мелодию я пошел к Жуковскому (Василий Андреевич), который сочинил слова, но как не музыкант, не приноровил слов к минору окончания первого колена. Однако, положив гармонию простую, но твердую, я просил графа Бенкендорфа гимн послушать. Он сказал Государю, который вместе с Императрицей и Великим Князем Михаилом приехали слушать гимн в пажеский корпус, где я приготовил весь хор и два оркестра военной музыки.
Государь, прослушав несколько раз, сказал мне: "c’est superbe" (превосходно), и 25 декабря, в день изгнания врагов из России, приказал мой гимн играть во всех залах Зимнего дворца. Ни интриги, ни зависть не могли опрокинуть это сочинение: мигом музыка гимна (здесь "Боже, Царя храни") разнеслась по всем полкам, по всей России и, наконец, по всей Европе.
Так состоялось это важное для меня событие, как музыканта. В последствие Государь прислал мне табакерку с бриллиантами, из которых лучший камень, помещен был в образ Божьей Матери Всех скорбящих.
В этом же году был я у графа Бенкендорфа в его поместье близ Ревеля, Фалль. Гуляя со мною в саду, он стал просить меня построить мост чрез реку, проходящую в его саду, шириною 100 футов (около 30 м). Местоположение и быстрота реки требовали моста на цепях; но граф никак не хотел, чтобы на берегах были поставлены какие-либо возвышения, необходимые для цепей, говоря, что "они скроют лучшие виды из дома".
Я ничего не обещал, потому что условие это исключало собою самое необходимое при цепных мостах. Но задав себе задачу, я имею привычку беспрестанно о ней думать, доколе чем-нибудь не разрешу, или вовсе не откину.
Я искал изобрести "способ поместить цепи под мостом", и чтоб испытать первое мое соображение, я взял прутик, согнутый от природы столько, сколько я предполагал бы дать возвышения мосту, концы этого прутика связал ниткой довольно слабо, а по протяжении нитки, поставил вертикально в равных расстояниях четыре стоечки, которых верхи подпирали прутик, и когда я стал давить прутик сверху, то заметил, что концы его расходились и потому натягивали нитку, которая чрез то подымала стойки, и следовательно самый мост, и мне казалось, что доколе нитка и прутик останутся целы, до того, несмотря на давление сверху, машинка моя будет в равновесии.
Мысль эта более и более во мне утверждалась, так что я решился сделать опыт здесь в Петербурге, построив мост в натуральную величину на платформе. Тут я старался вспоминать, чему учился, когда был инженером и всё, что приобрел опытом при построениях в военных поселениях огромных мостов и стропил экзерциргаузов. С этим мне легко было определить все меры и подробности при составлении планов.
Мост я построил на чугунном заводе, чтоб иметь средство делать пробы силы железа, и с радостью увидел, что удачно привел в исполнение родившуюся во мне совершенно новую мысль цепных мостов. Модель моя была совершенно удовлетворительна, так что я за лучшее счел ее собрать и отправить в Фалль, куда и сам поехал.
В несколько дней мост был поставлен на месте, и когда, сняв подмостки, я увидел его на крутых берегах, "как ленточку", переброшенную с одного берега на другой, я был в восторге и какой-то неизъяснимой боязни. Графиня Бенкендорф и ее дочери, которые были тогда в Фалле, не решались идти по мосту, доколе не увидели, что толпы мужиков переходили чрез него без всякой опасности.
На средине моста я прибил медную доску с надписью: "от преданного и благодарного Львова, 30 августа 1833 г." (т. е. день именин графа Александра Христофоровича). В каком был восторге добрый мой начальник, когда он увидел мост!
Он не знал, как благодарить меня, всем рассказывал, что я сделал чудо, всех из Ревеля созывал смотреть мост; и я, видя его искреннее удовольствие, душевно радовался (Николай Павлович выразился про него: "Это Львов перекинул свой смычок". Мост перестал существовать в 1917 году. См. Письма императора Николая Павловича к графу А. X. Бенкендорфу).
В 1845 году я построил такой же мост, но гораздо меньшего размера, на даче Е. В. Марии Николаевны, Сергиевской, что за Петергофом.
В 1834 году я сопутствовал Государю по России. 22 апреля, т. е. к празднику Светлого Христова Воскресенья, я был сделан флигель-адъютантом (в чине ротмистра). Тут я догадался, зачем милостивый Император перевел меня за год пред тем в кавалергарды.
Назначение это было совершенным сюрпризом для графа Бенкендорфа, а на меня сделало самое странное влияние: я не только не обрадовался, а напротив сожалел, что столь значительное отличие сделано мне, чувствуя в полной мере, что придворная жизнь и служба будут для меня всегда тягостью, что все мои склонности противны тем, которые иметь должно для службы при дворе.
Однако, делать было нечего, надо было начать придворную службу притворством и показывать, что я совершенно счастлив и доволен. Дорогие мои друзья, батюшка и матушка, также не приняли этого с особенной радостью, предвидя, как мне тяжело будет, особенно при начале.
На представлении Государю и Императрице они мне столько наговорили приятного, что я с душевным огорчением моим помирился и опрокинулся, так сказать, в число придворной челяди, и, приняв благодетельный совет несравненного друга моего батюшки, я в то же время определил, как мне должно будет вести себя, что при дворе делать и от чего отклоняться и пр.
Вот что мысленно себе предназначил я и в точности исполнил:
- Продолжать служить с тем же усердием, как прежде, давая делам служебным всегда перевес над всеми прочими, т. е. пользоваться удовольствиями не прежде окончания дел службы.
- Никогда не делать разных шуток в присутствии Государя и Императрицы, хотя бы это их и повеселило в первую минуту; даже не танцевать, несмотря на то, что в то время, для угождения Императрице, танцевали и все министры.
- Никогда не позволять себе малейшей забывчивости и при всех шутках кого-либо из царского дома всегда помнить, что "тут ни дружбы, ни товарищества быть не может".
- Никогда не набиваться на участие, в каких бы то ни было придворных удовольствиях или назначениях.
- Всякому давать дорогу, за столом садиться к последним приборам.
- Никогда не забегать в ту или другую комнату дворца для встречи с Государем или Императрицей.
- Со знатными придворными быть всегда учтивым, не замечая, как они эту учтивость примут.
- С камердинерами и гоф-фурьерами не шутить и в особенности не подавать им руки, как многие в глазах моих делывали и потом оглядывались, не видал ли кто.
- Никакого дела не подвергать несправедливому влиянию для угождения кому-либо из приближенных Царя, а действовать, как приказывает совесть, хотя бы это было с собственною потерею.
С этими правилами, которые изучил я по мере продолжения придворной моей службы, я всегда держался в одном положении, не был в числе переменчивых любимцев, ни в числе последних, и в последствии, после нескольких лет, имел я ясные и неоспоримые доказательства в положительном и постоянном ко мне благоволении Государя, Императрицы и всего их семейства.
По зимам, неоднократно бывали у Императрицы концерты, в которых я участвовал всегда с большим успехом. В один из этих концертов, Государь подзывает меня и говорит:
"Что если бы ты попробовал составить из нас домашний оркестр и сочинил для нас музыку? Мы могли бы кое-что сыграть, Императрица играет на фортепиано, я на трубе, Матвей Виельгорский на виолончели, Апраксин (Степан Федорович) на басу, ты на скрипке, Михаил Виельгорский, Волконский Григорий, Бартенева, Бороздина (Мария Андреевна) могут петь, и дети могли бы участвовать на чем-нибудь. Право, можно бы что-нибудь составить; попробуй".
На другой же день я написал маленькую пьеску для этих голосов и инструментов и, собрав у себя музыкантов, попробовал. Показалось недурно, и я, предупредив графа Бенкендорфа, явился во дворец с моим оркестром в 7 часов вечера. Меня приняли, и вся фамилия сбежалась слушать, и лишь сыграли сочиненную пьеску, Государь пошел за трубой, Императрица села за фортепиано, стали пробовать каждый свою партию, и тотчас назначили день для первого домашнего концерта.
Это было 10-го марта 1834 года, и с тех пор занятие это так понравилось, что всякий месяц, раза два или три, концерты эти возобновлялись, я должен был сочинять и перекладывать новые пьесы, которые получили общее название "штучки".
Всегда за полчаса до начала концерта, к которому никогда никто приглашаем не был, кроме участвующих, я обязан был быть у Государя и в его кабинете проходить с ним его партию. Он нот не знал, но, имея отличный слух и embouchure (здесь использование губ, лицевых мышц, языка и зубов при игре на духовом инструменте), всегда играл без ошибки и весьма хорошо.
Императрица в простом платье, Государь в сюртуке без эполет, часто для шутки садились на пол, пели из-под фортепиано. Любезность всей семьи царской была такова, что можно было забыть, что находишься в их кругу. Занятия эти продолжались по зимам до 1837 года, когда ужасный пожар поглотил весь Зимний дворец.
При этом пожаре пропали тетрадки с нотами, пюпитры, одним словом, - все, что я для этих концертов составил, и с тех пор они более не возобновлялись.
Один раз я был приглашен на вечер к Императрице, и меня провели в ее купальню. Это маленькая комната, прекрасно убранная, низкий диван, камелек, мраморная ванна, пушистый ковер, несколько низких табуреток, одно окно и две двери, из которых одна ведет на круглую лестницу и прямо в кабинет Государя.
Вошед я увидал на диване Императрицу, у ног сидели три ее дочери и Наследник; граф Виельегорский и флигель-адъютант Толстой стояли у камелька. Слабый свет покрытой лампы освещал комнату. После нескольких минут Императрица предложила всем петь гимн "Боже, Царя храни" вполголоса, и сама начала первая.
В самое это время Государь спускался по лестнице. Услышав пение, он остановился, слезы покатились из глаз его; наконец, он вошел, кинулся целовать жену, детей, и легко можно вообразить, как мы все были тронуты до глубины сердца, видя истинное счастье семейное в доме царском; а я, конечно, более других, был счастлив, что сочинил музыку, которая при подобных минутах была пета.
В этом году получил я шведский орден меча за посланные наследному принцу костюмы горского полуэскадрона. Забыл я вам сказать, что, когда состоялся приказ об определении меня адъютантом к графу Бенкендорфу, он предложил мне быть старшим адъютантом штаба корпуса жандармов, говоря, что люди умеющие писать ему нужны. Я на это отвечал ему, что "готов исполнять всякое его приказание, но прошу, для пользы самой службы, чтобы он не употреблял меня по секретной части, что я совершенно к тому не способен".
Благородный мой начальник понял меня, взял за руку и сказал: "будь спокоен, ты будешь иметь часть отдельную", и с тех пор мне поручены были все дела главной императорской квартиры и собственного Его Величества конвоя.
С тем вместе я обязан быль следовать во всех путешествиях Государя и исполнять должность секретаря собственной канцелярии графа. Государь, чтобы сблизить горцев с русскими, приказал составить конвой из народов Кавказского и Закавказского края.
Первые прибыли горцы в числе 56 человек в 1829 году. Потом в разное время поступили в состав конвоя лезгины, мусульмане и линейные казаки. Общее число людей конвоя составилось из 138 человек, и именно: горцев 56, лезгин 27, мусульман 30 и казаков 25.
Все эти народы с самого начала поступили в мое ведение, и хотя эта часть и дела главной квартиры сначала входили в состав штаба корпуса жандармов, не менее того я управлял их делами, и эта обязанность особенно приятна тем, что невежество этих полудиких народов отстраняет от меня почти всякую ответственность по части фронтовой и вместе с тем дает мне случай быть часто на глазах Государя.
Другие публикации:
- Тот не офицер, который по крайней мере пять раз на гауптвахте не сиживал (Воспоминания Е. П. Самсонова (адъютанта А. Х. Бенкендорфа))
- Конвой Государя состоял из четырех команд: черкесов, мусульман, лезгин и линейных казаков (Воспоминания Е. П. Самсонова (адъютанта А. Х. Бенкендорфа))
- "Управления делами императорской главной квартиры и собственного Его Императорского Величества конвоя" (Воспоминания Е. П. Самсонова (адъютанта А. Х. Бенкендорфа))