Любой читатель «Рождения трагедии из духа музыки», первого большого теоретического сочинения Фридриха Ницше, бывает, как правило, поражен возвышенным, если не высокопарным языком, которым оно написано. Рядом с этим языком, в котором поэтическое и спекулятивное слились в какое-то доселе невиданное целое, даже сочинения Шопенгауэра и Вагнера кажутся образчиками чуть ли не деловой прозы. У первых читателей-филологов невольно возникало ощущение, что именно так базельский профессор читает свои лекции. Поэтому юный Виламовиц заклинает Ницше сойти с кафедры и собрать вокруг себя тигров и пантер, а не немецкое юношество. Однако такое впечатление было далеко от истины. Конспекты лекционных курсов 1869-1879 гг. говорят о том, что Ницше читал вполне сухо и трезво. Вот, к примеру, начало его лекционного курса о греческих лирических поэтах весны-лета 1869 года, курса, который он неоднократно повторял в течение десяти лет своей базельской профессуры.
«Чтобы сразу научиться ориентироваться в характерных чертах греческой лирики, мы должны, прежде всего, избавиться от привычного представления, которое к тому же пронизывает всю современную лирическую поэзию, от представления, что лирический поэт обращается к читающей публике. Вся греческая лирика и особенно вся эллинская поэзия классического периода не знает никакого читателя, но перед ней — всегда слушатель и по большей части зритель. И это вовсе не какое-то ненормальное отношение. Напротив, особая слабость современной немецкой поэзии заключается в том, что она родилась в ученом кабинете, среди ученых образцов, вдали от изначальной мощи народного гения, вдали от естественной опоры на музыку.
Однако там, где мы можем наблюдать правильное развитие лирики, везде песнь — чтобы воспользоваться античной терминологией — есть нечто «практическое», то есть она требует еще и особого исполнения и не подходит к концу в тот момент, когда поэт ее записал. Греки различали «апотелестические» и «практические» искусства: произведения первого рода (архитектура, пластика, живопись) считались законченными в результате самого творческого акта художника. Однако произведения орхестики, поэзии и музыки должны были еще и быть исполненными.
Таким образом, греческая лирика требует исполнения и притом музыкального исполнения. Вот второй пункт, где мы ощущаем противоположность с современным миром. Греки учили стихотворение только как песню. В этом ощущалось их строжайшее единство. Когда перед нами исполняют стихотворение поэта, положенное на музыку композитора, то у нас почти никогда не возникает цельного чувства, но мы наслаждаемся отдельно музыкой, отдельно поэзией, и довольно часто находим, что музыка весьма превосходит текст. Мы даже привыкли наслаждаться двумя разными способами: текстом, когда мы читаем его про себя, и музыкой во время ее исполнения. У греков однако музыка и текст были настолько тесно связаны, что один и тот же художник творил и то, и другое. Собственно в этом нет ничего особенного: достаточно вспомнить о трубадурах, миннезингерах и о гильдиях мейстерзингеров. Эта двойственность поэта-композитора выражается словом «пойэтэс», тогда как слово «мусикос» обозначало виртуоза. Поэтому заглавие столь важного для нас сочинения Главка из Регия означало «О древних поэтах-композиторах и виртуозах» (перевод с немецкого Д.В. Бугая).
д.б.
