В окопах 1942 года ночь опустилась как холодное покрывало, полное свиста снарядов и глухих отголосков выстрелов. Север — так его все называли — сидел, едва сдерживая боль, на дне влажного окопа, опираясь на стену. Он не принимал это прозвище, странное и далекое, будто даже не о нем. Данила Андреевич Северяков — это он простой солдат служивший родине.
Напротив, в нескольких шагах, у противоположной стенки окопа, сидел немец — медик в строгом, грязном сером кителе, окруженный солдатами, лица которых казались каменными и безжизненными. Глаза медика, неестественно спокойные и ледяные, пронзали Северякова, как будто он пытался разглядеть что-то внутри, что-то, что заставляло Данилу ещё сильнее ощущать этот тяжелый, ползучий страх.
Северяков бросил взгляд на своего товарища, который, раненый и изможденный, тяжело дышал рядом. Солдат едва повернул голову к Даниле, слабым шепотом прошептав:
— Прости, Даня… что всё время Севером тебя звал. Ты ведь… человек добрый, тёплый… — его голос оборвался, и глаза померкли, когда один из немцев спокойно без лишней суеты проткнул ему горло штыком на своей винтовке.
Север сидел неподвижно, замерзший. Немецкий медик пристально наблюдал, словно изучая, выбирая, кто из них станет следующим. Лица немцев оставались равнодушными, без тени сострадания, с каким-то зловещим спокойствием.
Мрак ночи сгустился в окопе, пока медик, с хладнокровием хищника, отдавал четкие, отточенные приказы своему ассистенту. Слабое мерцание фонаря выхватывалотела лежащих советских пленных, их обветренные лица уткнулись в землю, только тяжелое дыхание выдавало, что они еще живы. Немецкий ассистент, подчиняясь указанию, склонялся к каждому из них, бережно делая надрез на запястье. Он держал стеклянные пробирки с лакмусом, капая туда кровь одного за другим.
Северяков смотрел, затаив дыхание, не в силах отвести взгляд. Немецкая методичность и холодность, с которой ассистент проводил этот ритуал, были чем-то неестественным. Каждый раз, когда бумажка в пробирке окрашивалась в черный, асистент поднимал руку, и немецкий солдат с байонетом мгновенно выполнял приказ — звучал глухой удар, и еще один пленный, обмякнув, навсегда оставался в грязи.
Немецкий медик обернулся к Северякову, ощутив его взгляд, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Вокруг стояла тяжелая тишина, нарушаемая лишь редкими стонами умирающих.
Северяков, затаив дыхание, пытался сохранить притворное спокойствие, подавляя страх, который поднимался внутри него, как морская волна. Кровь застыла в жилах, когда ассистент, наконец, подошёл к нему. Северяков почувствовал холодное острие штыка у горла, его сердце замерло.
Но… вдруг, неожиданно для всех, полоска лакмуса окрасилась в яркий жёлтый цвет. Глаза ассистента, до этого безразличные и пустые, расширились в удивлении и радости. Немецкий медик, до того наблюдающий за процессом со спокойствием хищника, вскочил, словно ударенный током. Он что-то быстро произнёс , и прежде чем Северяков понял, что произошло, его грубо подхватили под руки и потащили прочь. Последним, что он увидел, прежде чем потерять сознание, был тёмный, безмолвный ряд его павших товарищей, которых так безжалостно добивали, пока он бессильно волочился по земле.
****
Гроза разразилась с неожиданной яростью, и молнии без конца разрезали небо, освещая силуэты леса, что тянулся вдоль пути. В кабине молчали двое немецких охранников, сосредоточенно вглядываясь в дорогу, будто сама природа пыталась остановить их. На промокших деревянных скамьях в кузове, дрожа от холода, сидел Данила.
Переваливаясь тентованный грузовик, который крутил колёса по ухабам, везя трёх пленных вглубь лесов Германии. Впереди, при очередной вспышке, появился силуэт замка. Один из мужчин, Тарас, крепкий и молчаливый, поднял взгляд, наткнувшись на небольшую табличку с надписью: “Вевельсбург. Ещё 2 километра.” Сосед, худощавый Арсалан, тоже вскинул взгляд, но ничего не сказал.
Данила сидел неподвижно, сердце бешено билось. Внутри его захлёстывала безысходность, хотя лицо оставалось спокойным, почти отчуждённым. Руки были связаны, как и у его товарищей, перед ними маячила только неизвестность.
— Видишь это? — тихо прошептал Тарас, не сводя взгляда с замка, который всё приближался. — Везут, как на убой.
Данила встретился с ним взглядом, коротко кивнул. Его губы сжались. Арсалан, смотря на дорогу вперёд, прошептал:
— А ты знаешь, что нас там ждёт?
Грузовик остановился перед высокой, чёрной металлической оградой. Замок Вевельсбург возвышался вдалеке, массивная каменная крепость, мрачная и величественная, с тёмными башнями. Стены из грубого камня, отполированные веками ветров и дождей, выглядели неподатливыми, а готические окна смотрели пустыми тёмными провалами, из которых веяло древним холодом. Всполохи молний, пробегая по башням, освещали устрашающие фигуры на воротах и барельефы, казавшиеся живыми в танце света и тени.
Солдаты распахнули задний борт грузовика и рывками вытолкнули пленников наружу. Холодный, сырой воздух сразу ударил в лицо. Дождь барабанил по земле, превращая дорожку, ведущую к замку, в грязную тропу. Оба охранника, безжалостные и молчаливые, сразу направили стволы на пленников и жестами приказали двигаться вперёд.
Пленных согнали пристегнув друг к другу и скомандовали идти по узкой дорожке, ведущей прямо к чёрным, массивным воротам Вевельсбурга. Путь был тяжёлым, их подгоняли сильные удары и толчки, а грязь налипала на обувь, мешая идти. Как только они приблизились к воротам, на фоне чёрного неба показалась красно чёрное знамя немецких ублюдков.
Их встретила офицер, крупная фигур ее выступала как ледокол потерянный в шторме, в дожде который бушевал снаружи замка.
Женщина оказалась необычайно полной. Её лицо напоминало восковую маску, отточенную куском грубого камня. На пухлых губах застыло пренебрежительное выражение, а глаза блестели ледяным светом. Крупный бюст едва помещался в строгий китель, обтягивая плотную ткань мундира, и при каждом её движении плечи отталкивали дождевые капли, будто борта корабля.
— Швайне— бросила она на немецком, её голос разорвал воздух, и в нём слышалась жёсткость, не знающая возражений. Она склонила голову и, скрестив руки на груди, уставилась на пленников так, словно перед ней были не люди, а просто куски мяса.
— Добро пожаловать в Вевельсбург, — холодно сказала она, оценивающе окинув каждого из пленников. — Здесь вам предстоит... заслужить каждый глоток воздуха.
Она отдала команду, и два солдата подтолкнули пленных к воротам, на секунду замедлившись у массивных дверей. Пленники невольно подняли головы, глядя на тёмные башни и готические окна, из которых, казалось, на них смотрели глаза бездушного каменного монстра.
Заключённых втащили в холодные, сырые коридоры подземелья. Их шаги эхом разносились по каменным стенам, покрытым слоем мха и инея. Запах сырости и плесени забивал лёгкие.
Охранники, не сказав ни слова, подтолкнули пленников к тяжелым железным дверям, которые с громким скрежетом распахнулись, впуская их в темное помещение. Внутри стоял одинокий стол, на котором были разложены простые миски с чем-то вроде каши и хлеба. Пленники на мгновение переглянулись — еда выглядела подозрительно, но инстинкт голода оказался сильнее.
После того как их оставили одних, тишина подземелья казалась невыносимой. Звук капающей воды где-то вдали был единственным звуком в темноте. Один из них осторожно заговорил, вслушиваясь в собственный голос, словно он был чужим:
— Что думаете, зачем мы здесь? — его шепот эхом отразился от стен.
Другой пленник, грустно усмехнувшись, лишь пожал плечами:
— Это место... Я слышал о нём. Говорят, оно как магнит для всего дурного.
Ночью, когда в подземелье уже царила глухая тишина, раздался скрежет двери, словно кто-то осторожно пробирался. Глаза Данилы и другого пленника блеснули в темноте, как у загнанных зверей. Никто из них не проронил ни слова, но оба понимали: это неспроста. Несколько секунд спустя тяжёлые шаги раздались всё ближе, и дверь отворилась. В проёме показались два охранника с ледяными взглядами. Они указывали на Тараса.
Тот вгляделся в лица своих товарищей и тихо проговорил, будто бы прощаясь:
— Не ждите меня, парни…
Он молча поднялся и, не оглядываясь, вышел за дверь. Она захлопнулась за ним с таким грохотом, что в замкнутом пространстве эхо ещё долго разносилось
Ночь прошла в молчании, наполненном неясной тревогой и страхом. Ожидание превращалось в пытку, и, казалось, в замке что-то изменилось, воздух стал густым и тяжёлым. К утру Тарас так и не вернулся, оставляя своих товарищей в мучительной неизвестности, что могло их ждать там, в глубине каменных стен замка Вевельсбург.
****
Тяжёлая дверь камеры распахнулась с резким скрипом, и внутрь шагнул человек в мундире СС, высокий, сухопарый, с холодным, выверенным взглядом. Это был доктор Вайс, медицинский офицер, известный своими странными и жестокими экспериментами. За ним следовал его помощник, молодой солдат с застывшим выражением лица, держащий набор тонких стеклянных пробирок и тёмную сумку с инструментами.
Вайс огляделся по камере, затем окинул пленников взглядом, в котором не было ни малейшего намёка на сочувствие. Он подошел к Арсалану, и рассматривал его как вещь, а не живого человека.
— Кровь, — коротко приказал Вайс своему помощнику.
Ассистент без лишних слов схватил руку Арсалана и быстро проколол палец, сдавливая каплю крови, которая упала на лакмусовую полоску. Все четверо — и пленники, и сам доктор — не отрываясь смотрели на тест. Полоска начала темнеть, мгновенно чернея, словно впитывала тьму.
Вайс нахмурился, и его голос раздался холодно:
— Отслужил своё.
Не успел Арсалан осознать, что происходит, как раздался глухой выстрел. Тело его повалилось на каменный пол. Гулкий звук отдавался эхом в замкнутом пространстве камеры.
Вайс, казалось, даже не обратил внимания на поверженного пленника. Он перешёл к Даниле, и выражение его лица стало каким-то настороженным. Ассистент выполнил ту же процедуру, позволяя капле крови Данилы коснуться новой полоски. На этот раз лакмус окрасился в бледно-жёлтый цвет. Ассистент, не скрывая радости, перевёл взгляд на своего начальника. Вайс сделал небольшой шаг назад, прищурившись, и, словно обдумывая увиденное, пробормотал что-то по-немецки, больше для себя, чем для окружающих.
— Гут, гут — едва слышно сказал Вайс, окинув Данилу взглядом, в котором читалось что-то зловещее.
Без лишних слов доктор жестом показал своим людям тащить Данилу. Чьи-то холодные, жёсткие руки схватили его за плечи и рывком потащили к выходу, не дав опомниться.
****
Каменные стены отсвечивают в тусклом свете факелов . Доктор Вайс, не скрывая холодного интереса, спокойно наблюдает, как ассистенты готовят Данилу к «эксперименту». Тонкие металлические трубки соединены с его венами, к ним подключены странные капельницы с густыми, неестественными жидкостями. Доктор с холодным спокойствием в голосе объясняет:
— Вам ввели семьсот видов вирусов и бактерий. От обыденных до таких, как бубонная чума, — он с лёгкой улыбкой наклонился ближе, видя панику в глазах Данилы. — Вы не просто подопытный. Вы — наш уникальный экземпляр. Ваш организм реагирует на них невероятно стойко.
Каждый укол приносит новую боль, будто огонь прокатывается по венам, сжигая изнутри. Доктор продолжал с усмешкой:
— Мы воздействуем на ваш иммунный отклик и вводим препараты, которые улучшат регенерацию. Мы рассчитываем, что ваше тело будет успевать восстанавливать повреждённые ткани до того, как вирусы завершат своё разрушительное действие.
Пока Данилу парализует смесь лекарств и вирусов, медики бережно укладывают его в саркофаг — тяжёлый металлический гроб, вылитый по форме человеческого тела. Вокруг слышен скрежет, и последний свет исчезает, когда крышка саркофага закрывается, оставляя Данилу в полной тишине, где единственным звуком остаётся собственное биение сердца, всё слабее и слабее.
Доктор Вайс приблизился к саркофагу, склонившись над ним с холодным сожалением в голосе.
— Жаль, — начал он сдержанно, обращаясь скорее к себе, чем к ассистентам. — Мы так и не нашли среди наших солдат никого, кто был бы столь же одарён природой, как этот. Ирония судьбы, не так ли? — Вайс усмехнулся, его лицо приобрело жёсткость. — Солдаты рейха готовы на всё, но ни один из них не обладает таким мощным иммунитетом.
Ассистенты молча переглянулись, боясь прерывать своего начальника.
— Время поджимает, — продолжал Вайс, его голос стал тише и холоднее. — Германия на грани катастрофы. Если этот эксперимент удастся… — Он сделал паузу, глаза его вспыхнули фанатичной решимостью. — Мы сможем создать из этого тела препарат, способный даровать нашим воинам невиданные возможности, способность к жизни, которая преодолеет всё.
Он повернулся к ассистенту, кивая:
— Запускайте последний этап. У нас нет другого выбора.
*****
Когда рассвело, солдаты и медики, войдя в камеру, остановились, поражённые тем, что нашли Данилу живым. Он, измученный и бледный, но всё ещё дышащий, лежал в саркофаге, который должен был стать его последним пристанищем. Доктор Вайс и его ассистенты бросились к саркофагу с совершенно новым видом оживления, будто увидели чудо.
— Подготовьте оборудование, — скомандовал Вайс холодным голосом, в котором теперь звучал явный оттенок любопытства, граничащего с благоговением. — Мы не можем упустить такой шанс. Если его тело способно к такой регенерации, оно станет ключом к нашему эксперименту.
Его ассистенты подтащили тяжелые медицинские приборы и начали вынимать иглы, шприцы, стеклянные контейнеры и приборы для анализа крови. Один за другим они брали у Данилы пробы, извлекая кровь из разных точек тела, записывая показатели и изучая реакцию тканей. Каждый прокол кожи, каждый новый эксперимент доставлял невыносимую боль, но его тело продолжало оживать, словно отказывалось от смерти.
— Он не только выжил, но и его показатели выше, чем вчера, — заметил один из ассистентов с восхищением, глядя на графики, которые показывали усиление иммунного ответа.
— Невероятно… Если нам удастся получить из него сыворотку, мы сможем создать солдата, который переживет любые условия и ранения, — прошептал Вайс, поднеся к глазам пробирку с каплей крови Данилы, которая почти светилась алым в свете лампы.
****
Каждое утро Данилу вытаскивали из подземных камер и поднимали на подвесной платформе, где его саркофаг прикрепляли прямо к внешней стене замка. Тяжелые металлические петли крепили саркофаг, наклоняя его таким образом, что Данила мог видеть все, что происходило у подножия крепости. Густой туман поднимался с лесов, и рассветное солнце, едва пробиваясь сквозь пасмурные тучи, освещало пепельную землю и страшные картины казней.
Немцы устраивали здесь настоящую бойню. Каждое утро фашисты приводили группы пленных — мужчин, женщин, и даже детей. Данила с болезненным страхом смотрел на ряды измученных, избитых людей, стоящих перед расстрельной стеной. Он слышал резкие команды и хлопки выстрелов, слышал, как их тела, словно сломанные куклы, падали на холодную землю, когда палачи методично исполняли свою жуткую работу.
От бессилия и отчаяния грудь Данилы сжималась, но тело его не поддавалось слабости, не позволяя ему умереть или даже ослабеть. Внутри саркофага он был обездвижен, его тело покрывали иглы и трубки, откачивавшие кровь и вводившие новые порции растворов, наполненных различными витаминами. Каждый день эти процедуры превращались в пытку — немцы доводили его до грани, следя, как его иммунитет, нечеловечески сильный, борется.
Когда на земле под замком очередная партия тел застилала траву, Данила чувствовал, как его собственная кровь кипит от ярости и бессилия. Снаружи его тело не подавало ни единого признака страдания, но в его душе, словно в заточении, бушевал ураган.
****
Ночь вновь окутала замок Вевельсбург. Тёмная фигура внезапно появилась в тусклом свете, когда толстая офицерша, та самая женщина с холодными глазами и презрительным выражением. Её крупная фигура заполнила проём двери без слов, она махнула солдатам, стоявшим по бокам. Солдаты выдернули Данилу из тёмного, сырого угла, где он лежал, и передали его в руки женщины.
Её лицо с восковой кожей, на котором застыло выражение пренебрежения, казалось ещё более угрожающим в свете, что пробивался сквозь щели. Она схватила Данилу за плечо и потянула его за собой, как нечто ненужное, но важное для какого-то её плана. Её хватка была жесткой и бескомпромиссной, и Данила не сопротивлялся, просто следовал за ней, чувствуя её силу.
Она привела его по длинному коридору, с высокими сводчатыми потолками, где эхом отражались их шаги. Стены были покрыты старыми картинами, от которых веяло тленом и забвением, как и от всего этого места. На одном из поворотов она остановилась перед тяжёлой дубовой дверью, на которой висел бронзовый замок, и, грубо открыв её, втолкнула Данилу внутрь.
Комната, в которую его завели, была просторной, но лишённой какой-либо теплоты. Грубая деревянная мебель, тяжёлый стол, а в центре — массивное кресло, покрытое вышитым бархатом. Офицерша закрыла дверь и повернулась к Даниле, её глаза блестели холодом, но в них мелькнуло что-то ещё, что-то личное.
Она подошла ближе, бросив на него оценивающий взгляд. Её толстые пальцы слегка касались его плеча, затем она слегка подтолкнула его к креслу, словно намекая на то, что он должен сесть. Данила, чувствуя, как каждое его движение пристально изучается, присел на край кресла, не сводя с неё глаз.
Женщина медленно обошла кресло, её пухлые губы дрогнули в какой-то злой усмешке, и она заговорила, её голос, хриплый и резкий, эхом отдавался в пустоте комнаты:
— Ты не представляешь, что ждёт тебя, русский, — она почти прошипела, её глаза сузились. — Но сегодня... сегодня ты нужен мне.
Она подошла ближе, её тень упала на Данилу, и он почувствовал её тяжёлое дыхание, слышал, как ткань её кителя натягивается, когда она наклонилась к нему. Её рука коснулась его лица, и он почувствовал, как от её пальцев веет холодом и странной, почти болезненной нежностью.
— Ты будешь моим секретом, — прошептала она, её глаза вспыхнули.
Она резко надела на него наручники, их металлический холод сковал его запястья, оставляя чувство полной беспомощности. Затем офицерша достала огромный секатор, его острые лезвия блестели в свете тусклой лампы. Она долго издевалась над Данилой, причиняя ему невыносимую боль, её злой смех эхом разносился по комнате, пока она наслаждалась его страданиями.
Пальцы, уши, кончик носа. Все это стерва посчитала лишним на теле данилы.
Когда она, наконец, закончила, то довольно выдохнула и наконец перестав жарко кричать и дышать позвала солдат. Данилу, измученного и еле стоявшего на ногах, снова грубо вытащили из комнаты и швырнули обратно в камеру. Он рухнул на холодный каменный пол, его тело сотрясалось от боли, а разум наполняла пустота и безысходность. Камера вновь погрузилась в мрак, оставив Данилу в одиночестве с его страданиями.
****
Утром Данила проснулся с непривычной ясностью. Сначала он почувствовал странный холодок, словно прикосновение к чему-то чуждому и незнакомому. Он провёл ладонью по телу, медленно, начиная с лица и плеч, проверяя, что всё на месте. Странное ощущение накатывало. Он напряг память, но только мелькнули разрозненные картинки: лицо женщины-офицера с диким блеском в глазах, её пальцы, словно лезвия скальпеля, рассекающие его кожу. Но следов не было. Никаких шрамов, порезов или синяков, будто его тело само восстановилось, переварило нанесённый ему вред.
Он оглянулся по сторонам. Камера была пуста клетка заперта.
Целый день Данила думал, прокручивал в голове случившееся, испытывая сомнения и одновременно растущее волнение. Если то, что он испытал ночью, правда, то у него есть шанс. Едва стемнело, он твёрдо решил проверить свою гипотезу, как бы страшно ни было.
Он глубоко вздохнул и, собираясь с силами, намеренно вцепился в палец левой руки, резко его выкручивая. Он услышал хруст, а затем — боль, пульсирующую в мозгу, завораживающую своей необычностью. Потом он начал сильнее давить на локоть, выворачивая его так, что кости захрустели и сустав вывернулся под неестественным углом. Боль плыла перед глазами, в туманном сознании возникали красные пятна, но он не останавливался и продолжал протискивать свое тело через прутья клетки.
Стиснув зубы, он принялся давить плечом на прутья решётки сильней.Грудь проскользнула, за ней — плечи, пока кожа не содралась о шершавый металл. Острая боль пронзила его, но он только поднажал, чувствуя, как суставы выворачиваются, позволяя телу гнуться и скручиваться под невероятными углами. Его тело, как тряпичную куклу, прижимало к холодному металлу, но он продвигался дальше, вытаскивая себя по сантиметру, как змею, скользящую через узкую щель.
Когда наконец выбрался, он рухнул на каменный пол коридора, едва дыша, с телом, превратившимся в сгусток боли. Но спустя мгновение, подобно тому, как спадает волна прилива, боль утихла, кости начали срастаться, суставы — возвращаться на свои места. Он потрогал руки, посмотрел на ноги, и понял: всё снова было как прежде.
Он стоял в одиночестве, целый и невредимый, будто его плоть покорно возвращалась к изначальной форме, принимая любой нанесённый вред и затирая его в своей глубине, как морские волны, поглощающие следы на песке. Пугало и завораживало это чувство. Но в нём, как дикий зверь, ожила надежда.
Уважаемые читатели все рассказы и аудио в том числе пишу и озвучиваю самостоятельно. Такой вот у меня стиль повествования. Хотите больше? На канале их есть у меня подписывайтесь. Каждый ваш лайк или подписка дают дорогу моему творчеству! СПАСИБО КТО ПОДДЕРЖИВАЕТ.
ПЕРВАЯ ЧАСТЬ <<<ЖМИ СЮДА
ВТОРАЯ ЧАСТЬ<<< ЖМИ СЮДА
ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ <<< ЖМИ СЮДА
ЧЕТВЕРТАЯ ЧАСТЬ<<< ЖМИ СЮДАЯ
ПЯТАЯ ЧАСТЬ<<<ЖМИ СЮДА