Жуткие истории от Совы.

На самом краю земли русской, где мхи седые вплотную подступают к избам, притаилось село Дубовый Мыс. Здесь не слышно было звона стольных градов, здесь тишина лесная баюкала людей веками. Но нынче тишина та стала горькой, предгрозовой. Любава стояла у кромки болота, прижимая к груди охапку сухой полыни. Ветер трепал её русую косу, заплетал в неё палую листву. Девка она была статная, с глазами синими, как омуты, да только в глазах тех нынче застыла печаль недетская. Ей бы к свадьбе готовиться, да только женихи все кольчуги надели...

В те поры, когда леса стояли тёмные да безбрежные, кормились люди промыслом. Чуть только первый иней серебрил сухую траву, уходили мужики в чащу. Ставили они силки на куницу, били зверя ради тёплого меха да сытного мяса. Опасен был тот путь: лес чужаков не жаловал, прятал в оврагах берегинь, что заманивали неосторожных путников в трясину звонким смехом. Но страшнее любого зверя были волколаки — оборотни, что выли на полную луну и резали скот прямо в загонах. Против такой напасти обычный охотник выйти не смел...

Давным-давно, когда по лесам ещё бродили лешие, а в чистом поле ветер пел о воле казачьей, сошлись два берега одной большой реки. Тёмные тучи нависли тогда над землёй: с одной стороны теснили гордые паны польские, с другой — грозила саблей степь знойная, турецкая. И взмолился народ, задыхаясь в дыму пожарищ, и пошёл гетман Богдан на поклон к царю московскому. В лето от сотворения мира семь тысяч сто шестьдесят второе, в зимний холодный день, в граде Переяславе свершилось дело великое. Сошлись братья, обнялись, присягу дали стоять друг за друга до скончания века...

Ефим стоял неподвижно, прижавшись плечом к шершавому стволу старого кедра. Впереди март который только в календаре значился весной, а здесь, в предгорьях Саян, он был суровым и колючим. Старик не дышал в полную силу — берёг лёгкие от ледяного воздуха и не хотел, чтобы облачко пара выдало его раньше времени. Под ногами, в низине, раскинулся малинник, заваленный тяжёлым, подтаявшим за день снегом. Ефим знал: там, под переплетёнными ветками, затаился беляк. Заяц был хитрый, матёрый, уже начавший линять...

Март в Саянах это время обманчивое. Днём солнце слепит до рези в глазах, а к вечеру мороз затягивает горло ледяной петлёй. Ефим шёл медленно. На нём был тяжёлый овчинный тулуп, поверх которого он натянул старую брезентовую штормовку, чтобы мех не обмерзал и не цеплялся за ветки. Иней густо осел на шарфе, которым старик обмотал лицо по самые глаза. Под широкими лыжами хрустел смёрзшийся наст. По целине идти было даже проще, чем по старым путикам, которые за зиму замело и перекосило. Ефим не искал зверя...

Весна в тайге — это не ласковое солнце и цветы, это время сырого прелого духа и ледяной каши под сапогами. Я перешагнул через поваленный ствол лиственницы, чувствуя, как чавкает под ногами напитанная влагой земля. Снег ещё лежал в глубоких распадках плотными грязными пластами, но воздух уже сделался иным. Он стал колючим, звонким, пропитанным запахом пробуждённой смолы на стволах. Я вышел к самому берегу. Река вздулась, потемнела и с яростным рёвом гнала мимо меня обломки веток и мутный лед. Это была большая вода...

Моё имя — Фёдор, и здесь, на севере Иркутской области, меня знают как надёжного поставщика хариуса и ленка. Я ушёл из города три года назад, оставив душный офис ради звенящей тишины тайги. Мой заработок прост: сдаю излишки улова в посёлок лесорубам, а на вырученные деньги покупаю соль, патроны и крупу. Денег немного, но мне хватает, ведь лес кормит сам. Утро выдалось прохладным. Над рекой плыл седой туман, скрывая скалистые берега. Мои снасти не блещут новизной: старый спиннинг с потёртой рукоятью да самодельные мушки, связанные из медвежьей шерсти...

Давным-давно, в те поры, когда леса были выше облаков, а звери помнили человечью речь, приключилась эта история. Шёл по Чернолесью Иван — парень неглупый, да на беду свою к хмельному делу пристрастившийся. Ехал он с обозом купеческим, везли они товар заморский да меха соболии. Но так уж вышло, что приложился Иван к бочонку с крепким мёдом, разомлел под мерный скрип колёс и сам не заметил, как в мягкий мох с телеги и свалился. Очнулся он, когда солнце уже за макушки сосен закатилось. Обоз ушёл далеко, пыль на тракте улеглась, и остался Иван один-одинёшенек в самой чаще...

Подхватили они Ивашку под мышки и рывком вырвали его из круга, очерченного костяной мукой. Мальчик вскрикнул, яблоки рассыпались по полу с тяжким, литым звоном, а Ивашка обмяк в руках сестры, точно из него разом дух вынули...

Холодная роса обожгла лицо Алёны, возвращая её из вязкой тьмы забытья. Сначала пришла боль — тупая, пульсирующая в висках и разливающаяся по разбитой щеке. Девушка с трудом разомкнула веки. Небо над головой было серым, предрассветным, а воздух — невыносимо зябким. Сразу не встала ползла…Она попыталась подняться, опираясь на дрожащие руки, и наткнулась на что-то холодное и твёрдое. У стога, лежал Степан. Глаза его были открыты и безжизненно смотрели в бледнеющие звёзды. Рубаха на груди почернела от крови, которая уже успела загустеть на ночном холоде...

Степан стоял, прислонившись к стогу, и в лунном свете его фигура казалась отлитой из бронзы. Высокий, широкоплечий, с волосами цвета спелой ржи, он был тем самым парнем, на которого заглядывались все девки в селе. Но взгляд его, тёплый и глубокий, предназначался лишь Алёне. Сама же она, хрупкая, но статная, с тяжёлой русой косой, едва доходила ему до плеча. В этот миг, спрятавшись от чужих глаз за пахучим сеном, они забыли о страхах. Степан осторожно обнял её, и Алёна почувствовала, как через грубую ткань его рубахи бьётся сильное, честное сердце...

После отъезда родителей дом сразу показался Алёнушке непривычно просторным и тихим. Она не стала сидеть сложа руки, зная, что в быту всякая минута дорога. Сначала она прибрала в избе, подмела пол веником из сухой полыни, чтобы дух в доме стоял чистый. После занялась печью, где в чугунке допревала каша, а Ивашка в это время возился на лавке, играя с тряпичной куклой, которую сам же и называл своим верным конём. Алёна то и дело поглядывала на него, помня строгий наказ, но молодое сердце уже рвалось за порог...