Жуткие истории от Совы.

Невский проспект затихал в сумерках. Анна шла по бульвару, и её тонкие каблуки чеканили ровный ритм по серому камню. В её сорок пять лет в ней жила та особая стать, которую не купишь: сухая, поджарая фигура, узкие плечи и точёные линии, которые так удачно подчёркивало строгое пальто...

Солнце палило нещадно. Пыль забивала рот, мешала дышать. Аркадий сидел на коленях, чувствуя, как острые камни впиваются в кожу. Руки стянуты за спиной стальной проволокой. Рядом, плечом к плечу, застыл Степан. Его лицо было серым от страха, но взгляд оставался светлым. Перед ними стоял Аслан. Высокий, поджарый, в выцветшей камуфляжной куртке. Его борода была чёрной, как смоль, а глаза смотрели сухо, без капли жалости. В правой руке он держал длинный нож. Блик солнца от лезвия больно лизнул по глазам...

На базе «Мираторга» гудел старый кондиционер. В тесной комнате для инструктажа пахло табаком и хлоркой. За столом сидели четверо: двое угрюмых крепких мужчин с наколками на кистях — бывшие сидельцы, нанятые для грязной работы, и молодой худощавый эпидемиолог в идеально белом халате, который смотрелся здесь чужеродно. Старший смены бросил на стол папку. — Слушайте вводную. Деревня Ясное, — он ткнул пальцем в карту. — По документам там зафиксирована вспышка. Нам нужно изъять и уничтожить весь крупный рогатый скот...

Думаете, это всё шутки? Светлая сторона жизни, надежды, планы… Нет. Я очнулся в морге. Вокруг застыли стальные каталки, на каждой — безмолвный покойник под белой тканью. Кафельная плитка на стенах и полу отдавала могильной стужей, впитывая тусклый свет ламп. Я не был к этому готов, но сразу понял: добром такая встреча не кончится. Холод пробирался под кожу, вытравливая остатки сна. Я сел, и звук моих движений показался святотатством в этой мёртвой тишине. Ноги коснулись ледяного пола. Мысли путались, но инстинкт выживания уже гнал прочь из этого кафельного мешка...

Старая квартира тёщи встретила их густым запахом жареного лука и сырости. Лифт в подъезде давно не работал, поэтому Ксюша, тяжело дыша и придерживая живот, едва одолела пятый этаж. Её муж, Артём, шёл следом, хмуро разглядывая облупленную краску на стенах. В тесной кухне закипал пузатый чайник. Марья Петровна, женщина крепкая и хитрая, сноровисто расставляла щербатые чашки. — Ну, присели, — выдохнула она, усаживаясь во главе стола. — Опять бледные, опять замученные. Как там ваш съёмный угол? Хозяин цену не поднял? Артём поставил чашку на клеёнку и отозвался: — Поднял, Марья Петровна...

Андрей крепче сжал руль, стараясь не отвлекаться на бесконечный гул покрышек. Дорога на дачу в этот раз казалась бесконечной. Час назад позвонила Лена, и её голос дрожал так, будто случилось непоправимое. — Андрюша, приезжай немедленно! — всхлипывала она в трубку. — Мама совсем с катушек съехала. Я привезла рабочих, хотела сюрприз сделать, ремонт в зале начать, а она... Она заперлась в домике, никого не пускает и кричит, что с топором выйдет, если мы хоть кусок обоев сорвём. Сделай что-нибудь! Андрей вздохнул...

Андрей вцепился в руль, стараясь не подпрыгивать на сиденье всякий раз, когда старая «нива» влетала в очередную рытвину. Дорога к посёлку была сущим испытанием, но ещё большим испытанием был сам повод для поездки. В багажнике гремели рулоны дешёвых бумажных обоев, банки с клеем и тяжёлый ящик с инструментами. Его звали даже на работе, просто — Андрей. Мужчина тридцати лет, привыкший к чёткости и порядку, он искренне не понимал, зачем тратить законные выходные на косметический ремонт старого домика...

Синие воды Великого моря расступились под килями трёх тяжёлых кораблей. Флагман, пузатый и мрачный, вёл за собой два других судна, словно хищник, почуявший добычу. На мачтах полоскались чужие флаги, а в чреве этих деревянных зверей, в тесном и тёмном трюме, томились люди. Там были и крепкие мужики с натруженными руками, и горько плачущие бабы, и девицы, чьи косы расплелись, и малые дети, прижавшиеся к матерям. Все они были куплены на невольничьем рынке, вырваны из родных славянских земель, чтобы стать рабами в далёких краях англичан...

Древесина двери разбухла от вечной сырости, и петли взвыли тонко, надрывно, когда мать толкнула створку. В избу ворвался холод, смешанный с запахом мокрой земли. Она проводила взглядом Глеба Котова — тот уходил в серый сумрак, цепляясь плечами за забор. Тяжёлый засов с лязгом встал в пазы, отрезая дом от мира. На грязном полу, прямо в углу у печки, сидел Паша. Он сжался так сильно, что казался просто грудой детского тряпья. Мать стянула с головы платок, липкий от пота, и швырнула его на стол, прямо в лужу пролитой водки...

В те времена земля была не матерью, а суровой мачехой. Она не даровала плоды по доброте, а лишь позволяла забрать их тому, кто крепче врос в неё жилами. Звали мужика Сила. Имя было под стать: плечи широкие, пальцы — что корни старого дуба, а взгляд тяжёлый, из-под насупленных бровей. Дал ему барин вольную. Не по милости своей дал, а чтобы не кормить лишний рот в голодный год. Бросил кость — живи, мол, как знаешь, только подальше от барских глаз. Место Силе отвели гиблое. На самом краю векового леса, где сосны стоят кривые, будто корчатся от боли, чернел старый холм...

Январь тридцать третьего выдался лютым. Снег завалил Выселки по самые застрехи, превратив деревню в кладбище белых холмов. В хате Егора давно не топили — берегли последние щепки, чтобы хоть раз в день вскипятить пустую воду. Егор сидел на лавке, обмотав ноги рваным рядном. Его жена, Дарья, лежала на печи, прижимая к себе годовалого Мишу. Мальчик уже не плакал. Он только судорожно открывал рот, похожий на маленького птенца, и беззвучно ловил холодный воздух. В углу, на куче гнилой соломы, затихли старшие: восьмилетний Пётр и двойняшки — Анна и Вера...

Глеб стоял у окна, глядя, как к подъезду подруливает такси. Из машины вышла его мать, Нина Сергеевна. Она тащила за собой огромный чемодан, хотя Глеб чётко сказал ей по телефону: «Места нет». Дверь открыла своим ключом. Нина вошла в прихожую, даже не разувшись. — Сынок, я насовсем, — выдохнула она, бросая связку ключей на комод. — Квартиру я продала. Деньги отдала твоей сестре, Алёне. Ей нужнее, у неё же детки, а ты у меня сильный, ты справишься. Глеб почувствовал, как в груди закипает холодная ярость...