Жуткие истории от Совы.

Каменные плиты старого склепа дышали сыростью. Факел на стене дрожал, бросая жёлтые блики на серые стены и на гору мертвецов в самом центре покоя. Тела были плотно, до самой головы, закатаны в грубый холст. Воин в тёмном капюшоне стоял неподвижно, словно каменное изваяние. На Руси таких, как он, звали по-разному, но вслух имён не произносили. Тайные слуги государевы, безмолвные каратели, умеющие ходить бесшумно, как тени, и разить без промаха. На его груди чуть поблёскивала кованая броня, скрытая под суконной накидкой...

Над лесом ещё стоял густой утренний туман, когда со стороны поля послышался топот. Земля тихо пела под тысячей копыт. Деревня спала, лишь у колодца на самом краю стояла молодая девица — Алёна. Она как раз подняла полное ведро, когда из серой дымки вырос огромный чёрный конь. Всадник в стальном шлеме и тёмных кожаных латах осадил коня в двух шагах от неё. Это был хан тумена, звали его каган Кара-Мерген. Глаза его, узкие и тёмные, смотрели равнодушно, словно перед ним была не живая душа, а трава в степи...

Берег сибирской реки дышал утренней прохладой. Пётр затянул последний узел на креплении, проверяя, плотно ли сидят брёвна на надувных понтонах. Плот выглядел надёжно — это неуклюжее судно должно было стать их домом на ближайшие недели. Позади, на каменистом склоне, замерли остатки посёлка, а над водой высился стальной скелет старого моста. Фёдор, старший в их маленьком отряде, стоял чуть поодаль, опершись на шест. Его взгляд был направлен туда, где река скрывалась за поросшим соснами холмом. Там начиналась настоящая тайга, дикая и равнодушная...

Степан шёл по тёмному переулку, стараясь не выпрямлять спину. Телогрейка давила на плечи, а разбитая губа неприятно ныла, напоминая о наставлениях подполковника. Он чувствовал себя как в плохом кино, только запах помоев и колючий московский ветер были самыми настоящими. Вдруг из глубокой ниши между домами донёсся тихий, вкрадчивый свист. — Опача... Гляньте-ка, кто из мёртвых воскрес! — На свет вынырнул невысокий парень в кепке-малокозырке, поигрывая складным ножом. Степан замер. Из тени за его спиной выросли ещё трое...

Их не стали слушать. Хмурый сержант кивнул двоим патрульным, и через минуту Дашу и Стёпку уже волокли по длинному коридору, где стены были выкрашены в казённый зелёный цвет, а под потолком гудела тусклая лампа. Ребят развели по разным комнатам. Дашу заперли в тесном помещении с железным столом, привинченным к полу, и единственным окном за решёткой. Прошёл час. За дверью слышались приглушённые крики и грохот — там допрашивали Стёпку. Наконец дверь распахнулась, и вошёл следователь в штатском — сухой мужчина с цепкими глазами и папкой под мышкой...

Даша стояла у самой кромки путей, кутаясь в чужую куртку, которая была ей велика. Тяжёлое сопние товарняка, замершего на стрелке, отдавалось дрожью в подошвах. Огромные железные бока вагонов в сумерках казались спинами китов. — Послушай сюда, Даша, — Стёпка Усиков шептал горячо, перекрывая далёкий гул маневрового тепловоза. — Здесь они всегда тормозят на пересменку или для технической проверки, минут на десять, не больше. Вон тот полувагон, видишь? Там брезент отошёл. Залезем внутрь, затаимся под углем или щебнем — и до самой Москвы нас никто не найдёт...

Сержант Егор Кузьмин лежал под вывернутым корнем столетней ели, стараясь даже не дышать. Его выдавала только дрожь в сорванном ногте на указательном пальце, который лежал на холодном металле спускового крючка. В руках он сжимал «трёхлинейку» с оптическим прицелом ПЕ — тяжёлую, воронёную сталь, пахнущую дегтярным мылом и оружейным маслом. Прицел был капризным, на тонких ножках-кронштейнах, но Егор знал его характер как свои пять пальцев. ПЕ — это «прицел емельянова». Он был довольно крупным, тяжёлым и имел массивное крепление...

Это произошло довольно быстро. Алёшка не успел осознать своё решение — оно созрело само, выплеснувшись из самых глубин его истерзанной души. Взгляд парня упал на нож, которым офицер только что пластовал мясо. Одним рывком Алёшка подался вперёд. Время словно замедлилось. Он схватил нож и со всей накипевшей злобой всадил его в горло обер-лейтенанту. Хрустнуло. Клинок вошёл глубоко, прерывая холёную немецкую речь на полуслове. Кровь, густая и горячая, ударила фонтаном, мгновенно залив карты и белоснежную чашку с кофе...

Деревня замерла. Морозный воздух колол лёгкие, а над площадью стоял такой плотный страх, что, казалось, его можно коснуться рукой. Немцы согнали всех к старому колодцу. В центре, на утоптанном снегу, стояла семья Пантелеевых. Командир отряда, высокий офицер с тонкими губами, медленно снял перчатку. Он знал эту фамилию. О, он слишком хорошо её знал. Каждый в рейхе слышал о генерале Пантелееве, который не знал пощады в бою. И пусть эта девочка, дрожащая от холода, была лишь однофамилицей, для майора это не имело значения...

Степан Усиков летел, что подошвы ботинок едва касались пыльной дороги. В голове его, вопреки обычному мальчишескому задору, стучала одна тяжёлая мысль: «Не успею». Он знал, что Клим — человек в районе непростой, но чтобы настолько... У входа в небольшой кирпичный домик с выцветшим флагом Степан на секунду замер. Он вспомнил, как на прошлый День Победы Клим сидел за одним столом с участковым, лейтенантом Савельевым, и они о чём-то тихо шептались, обдавая друг друга дымом «герцеговины». Говорили,...

Дом Клима стоял на самой окраине, приземистый и основательный, обнесённый высоким забором... Здесь не было той неряшливости, что в избе у Фёдора; каждая вещь знала своё место, и от этого идеального порядка Даше становилось ещё неуютнее. Клим ввёл её в зал под руку, не отпуская ни на миг. Щёлкнул выключатель, и комнату залил тусклый жёлтый свет люстры-каскада с пластмассовыми «хрусталиками». На стене висел большой ковёр с оленями, а под ним — лакированная тумбочка, на которой стоял телевизор «Рекорд», накрытый кружевной салфеткой...

Двухтысячный год пах подделкой под французские духи и сигаретным дымом Винстон. Света стояла перед зеркалом в общественном туалете торгового центра, и кафельный блеск стен казался ей холодным, как лёд на реке в марте. Ей было семнадцать. Возраст, когда нужно думать о выпускном платье, а не о том, как заглушить стон, чтобы его не услышали за тонкой перегородкой кабинки. Однако это её выбор… Живот, который она все эти месяцы стягивала тугой тканью, теперь каменел каждые пять минут. Артём исчез ещё в сентябре, бросив на прощание что-то про «само пройдёт» и «не ломай мне жизнь»...