Глава 46
– Что это? – вижу седого и очень бледного мужчину без сознания, которого срочно везут на каталке.
– Боль в спине. Кажется, упал, – поясняют мне.
– Во вторую смотровую.
– Давление 60.
– Может, разрыв аневризмы? – предполагает Ольга Великанова, присоединяясь.
– Общий анализ крови. Коагулограмму на совместимость. Четыре единицы первой отрицательной.
– Чувствую пульсирующую массу, – докладывает ординатор во время пальпации. – Карта пациента есть? – спрашивает у медсестры.
– Мне нужен набор. Трёхканальный центральный катетер, – раздаю поручения.
– Повышенное давление, высокий холестерин, – читает медсестра в карте.
– Доктору Печерской назогастральный зонд и катетер Фолея. Мне эхоскоп, – говорит Великанова, и я мысленно радуюсь: девушка показывает неплохие организаторские способности.
– Тут написано, этот пациент поступил на «Скорой», – замечает медсестра.
– Его держали в вестибюле? – поражаюсь услышанному.
– Два часа.
Молча качаю головой. Это возмутительно, только что поделаешь, если людей у нас мало, а больных поступило так много, что все наши возможности по оказанию экстренной помощи были исчерпаны за очень короткий срок?
– Не могу нащупать подключичную артерию, – говорит Великанова, продолжая осмотр. – Мне сказали, просто потянул поясницу.
– Это сказал врач? – смотрю на неё пристально.
– Я говорила… не совсем с врачом.
– Так, а теперь он истекает кровью, – замечаю, поскольку дольше разбираться, с кем общалась Великанова (стоило её только мысленно похвалить, и вот уже словно сглазила девчонку), становится некогда.
Наши усилия дают результат: кровотечение вскоре остановлено, пациента можно перевести в хирургию. Но передохнуть не получается – Василию снова стало нехорошо.
– Глубокий вдох, – говорю пациенту, слушая его сердце.
– Артериальный средний, 78 с лекарством.
– Это хорошо или плохо? – спрашивает мужчина, стягивая кислородную маску.
– Так вы ушли от паралича сердца и от дыхательной трубки, – отвечаю ему.
– Насыщение до 99%.
– Пять литров кислорода через нос. Принесите набор на газы крови, – распоряжаюсь.
– Где Женя? – интересуется пациент.
– Отправилась в ЗАГС с вашими документами. Подавать заявление на регистрацию брака.
Василий слабо растягивает бледные губы в улыбке.
– Это безумие, – оценивает старания своей девушки.
– Любящие всегда безумцы, – замечаю.
– Я хотел дождаться пересадки, чтобы потом повезти её под венец. А так она выйдет замуж за инвалида.
– Вы получите новое сердце.
– Если ткани подойдут, – парирует Василий. – Долго я проживу на этом аппарате?
– Недели две.
– Шансов немного, – не слышу в его голосе оптимизма.
– Когда случился приступ и падал вертолёт, их было ещё меньше.
– Да уж, – соглашается пациент и перестаёт спорить.
Мне слабо верится, что у Евгении примут заявление. Насколько мне известно, заявление может подать один человек. Но до этого нужно попросить бланк в ЗАГСЕ, и жених своей рукой должен заполнить свою графу, а его подпись следует заверить у нотариуса. Только потом невеста может с этим заявлением прийти в ЗАГС одна. Интересно: как Евгения справится с этими задачами?
Удивительно и другое: даже если она всё это знает и не отказалась от идеи сочетаться браком в нынешних условиях… «Наверное, это и есть искренняя и сильная любовь, о которой мечтает каждая девушка», – думаю и вздыхаю. Моя личная жизнь… вдруг вижу, как Катя Скворцова ведёт по коридору заплаканную бабушку Володи. Слышу лишь продолжение разговора:
– …Мы поссорились, он выскочил на улицу, и его сбила машина, – утирая слёзы рукой, рассказывает пожилая женщина.
– Врачи сделают всё, что можно, – успокаивает её Катя.
Спешу в регистратуру. Узнав номер палаты, иду туда. Над Володей стараются Данила и Маша.
– Какой ритм? – спрашивает Береговой.
– Фибрилляция желудочков.
– Разряд на 360.
– Время простоя?
– 20 минут. Пульса не было.
Слышу, как прибор посылает мощный электрический разряд. Тело юноши дёргается.
– Всё ещё фибрилляция.
– Мальчик мой, – стоит в коридоре за приоткрытой дверью бабушка юного пациента. – Не дайте ему умереть. Господи, пожалуйста!
Мне здесь оставаться незачем. Мальчик в надёжных руках хороших врачей, и дальше его могут спасти… не знаю что. Силы небесные, воля к жизни, чудо. Множество факторов, влияющих на решение, кто останется жить, а кто поедет на каталке на вскрытие. Возвращаюсь в регистратуру, чтобы отвлечься от печальных мыслей, и там меня находит отец Валентин, настоятель храма святых преподобных апостолов Петра и Павла. Становится интересно.
– Здравствуйте, доктор, – говорит батюшка.
– Добрый день.
– Меня вызвала какая-то девушка. Зовут Евгения.
Начинаю догадываться, в чём дело. Да, она развернулась не на шутку, настроена более чем решительно. Хочет не просто расписаться, но и обвенчаться.
– Да, верно.
– Не расскажете, что здесь случилось?
– Пациента зовут Василий, ему 31 год, сердечная недостаточность. До пересадки может не дотянуть.
– Какого он вероисповедания? – интересуется священник.
– Не знаю, – честно признаюсь. Крестика на шее не видела.
– Для соборования мне надо это знать.
Вспоминаю значение этого слова. Кажется, соборуют, когда хотят подготовить человека к загробной жизни.
– Нет, батюшка, они с невестой хотят пожениться.
– Сегодня? – удивляется священник.
– Он болен. Перевозить нельзя, это надо сделать здесь.
– Хм… А они расписаны?
Пожимаю плечами, но ответ мне даёт Евгения, которая входит в отделение. Видит меня рядом с отцом Валентином, подходит.
– Как дела? Смогли подать заявление? – спрашиваю её и, как предполагала, слышу отрицательный ответ. Ну конечно, никто не решает такие вопросы с кондачка. Уж тем более ожидать от равнодушных чиновников, что они помогут девушке и её находящемуся на грани жизни и смерти жениху… Мне вообще кажется, у бюрократов с момента вступления в должность атрофируется чувство сострадания. И чем выше по карьерной лестнице забирается чиновник, тем меньше в нём от человека, а больше от винтика государственной машины.
– Так вы не расписаны? – спрашивает отец Валентин.
– Нет, а вы нас так обвенчаете? – спрашивает Женя.
– Без свидетельства о регистрации брака венчание не имеет законной силы. Простите, такой закон. Может, завтра?
– Он может не дожить до завтра, – грустно сообщает девушка.
– Батюшка, помогите им. У этих двоих очень мало времени. Пусть это будет неофициально. Но ведь браки совершаются на небесах, правда?
– Понимаете, – говорит он. – Мне сначала надо получить благословение епархиального начальства и указания о том, как именно проводить чин венчания в больничной палате.
Вижу, что священник колеблется. Ещё молод, и видимо романтические настроения влюблённой пары ему не чужды.
– Что ж… Если только в неофициальном порядке, и вы потом не потребуете свидетельства о венчании… – говорит отец Валентин тихим голосом.
Жена отрицательно мотает головой.
– Нам просто важно, чтобы вы совершили над нами этот обряд. Мы верующие. Православные. Крещёные. Неделю назад причастились.
Эти слова окончательно убеждают батюшку. Он широко улыбается, оглаживая бороду:
– Ну, если всем понятно, что официально это не считается. Вы готовы связать себя узами брака?
– Поговорим с Василием, – предлагаю и веду всех в палату.
Когда отец Валентин начинает венчание, я ухожу. Всё-таки таинство, незачем при этом присутствовать посторонним. Тихо удаляюсь в другую палату. Ту самую, где лежит несчастный мальчик, которого наши врачи так и не смогли спасти. Слишком сильными оказались полученные им травмы. Рядом стоит бледная бабушка старшеклассника.
– Мне очень жаль…
– Уходите, – требует она. – Это вы виноваты.
Ни слова не отвечая, делаю, что требуется. Возвращаюсь к Василию и Жене.
– … невидимо Господь благословил и соединил ваши сердца на небесах. Эта любовь определила ваше желание быть вместе. Если у вас будет терпение и молитва обращения ко Господу, то и жизнь ваша будет преображаться, – слышу фрагмент речи священника.
– Поздравляю. Я нарушу все правила и позволю тебе каплю шампанского, – говорю молодожёну.
– Спасибо, – улыбается он.
– Поскольку это люкс для молодых, я думаю, вас надо оставить одних, – подмигивает Данила, которого вместе с Машей позвали быть свидетелями (пусть церемония и неофициальная, но всё же).
– Мы вам так благодарны, – искренне и с чувством говорит Женя. – Спасибо. За всё.
Когда выходим, отец Валентин мне шепчет:
– Пусть распишутся по закону, и я всё повторю, если потребуется. Только бы в епархии не узнали. Ох, мне влетит!
– Бог милостив, – улыбаюсь ему.
– Аминь.
Беру следующую пациентку. Пухлая старушка лет 70-ти. Зовут Серафима Петровна. Здороваюсь и представляюсь. Она благодушно мне улыбается.
– Как я понимаю, у вас болит бок?
– Правильно. И я лежу здесь уже три часа.
– Я очень сожалею.
– Простите, вы ординатор?
– Нет. Я врач. Заведующая этим отделением.
– Ваша мама гордится вами.
– Да, конечно. Итак, как давно у вас эта боль?
– Сразу хочу вам сказать, что мне было бы удобнее с другим доктором.
– Почему? – удивляюсь искренне.
– Похоже, вы замечательная девушка, но у меня всегда были врачи-мужчины. Не в обиду вам будет сказано, только я им больше доверяю.
Впервые такое слышу.
– Хотите сказать, что вам нужен только доктор-мужчина? – уточняю на всякий случай. Может, старушка не в себе? Хотя нет признаков деменции или болезни Альцгеймера, она смотрит ясно, выражается чётко.
– Если вы не против, – смущённо улыбается Серафима Петровна.
– Хорошо. Только вам придётся подождать ещё. Они сейчас все заняты.
Старушка хмурится и вздыхает. Но тут ничего не поделаешь. Как хочет, так пусть и будет.
И вообще. Мой рабочий день закончился. Я очень хочу домой, к Олюшке. С этими мыслями иду в кабинет, и когда шагаю на парковку, на выходе встречает Гранин.
– Элли, можем поговорить? – спрашивает с неприсущей ему прежде робостью.
– Конечно. О чём?
– Давай вместе встретим Новый год? – и смотрит выжидающе.
Усмехаюсь.
– А ты не забыл, что я «с прицепом», как говорят в таких случаях.
– Элли, ну чего ты сразу, как ёжик, – дуется Гранин. – Конечно, я имел в виду не только тебя, но и нашу дочь.
«Нашу дочь», – повторяю мысленно.
– Никита, зачем ты отказался со мной судиться? – спрашиваю в лоб. – Не боишься, что возьму и сама на тебя в суд подам?
– За что? – искреннее недоумение в глазах.
– На взыскание алиментов, конечно, – отвечаю и коротко смеюсь. До чего мужики недогадливы порой!
– Да я, в общем, и сам хотел предложить… – начинает отвечать Гранин, водя взглядом по сторонам, избегая прямого зрительного контакта. Стыдится, видимо.
– Хотел, но что же помешало?
– К тебе, Элли, порой и на кривой козе не подъедешь. То занята, то колешься, как дикобраз.
– Оскорбить меня хочешь? – хмурюсь. Не люблю эти животные аллегории. Хватило с меня оленёнка Бэмби.
– Нет, конечно. Ну, так что?
– Насчёт алиментов? – хитро прищуриваюсь.
Гранин вздыхает.
– Ну, это само собой. Я насчёт Нового года.
– Я планировала уехать в Волхов, к родителям. Если хочешь, можешь присоединиться.
Никита задумчиво чешет в затылке.
– Твой отец обещал меня как-то трактором переехать, – вспоминает. – И в статусе кого я там появлюсь?
– А вот об этом, Никита, подумай сам. Полагаю, тебе там есть где жить? Ваш особняк остался?
– Нет, Сашка его продал, – пожимает плечами Гранин.
– Без твоего ведома?
– Я был не против.
– В общем, решай, а мне пора домой. Пока.
Разворачиваюсь и быстро шагаю к машине. Нет ничего на свете хуже, чем нерешительные мужчины. Которые «ни мычат, ни телятся». Ни рыба, ни мясо. Ни богу свечка, ни чёрту кочерга. Раньше Гранин был другим. Решительным и дерзким, и это заставляло моё сердце сжиматься в ожидании неизвестного. Он мог отмочить что угодно. Однажды, когда учился в одиннадцатом классе, угнал машину начальника городской полиции. Прямо из-под окон его рабочего кабинета. Врубил сирену и носился по Волхову, пугая жителей.
Конечно, сыну мэра и самого богатого в Волхове человека ничего не сделали. Пожурили и отпустили. Но как трепетало моё сердце, когда Никита остановился напротив окон моего дома, вылез из угнанной тачки и закричал на всю улицу:
– Элли! Поехали кататься!
Я бы бросилась не раздумывая, если бы не папа. Схватил меня за плечо и сказал строго: «Только попробуй. Выгоню из дома». Поверила, осталась. Никита махнул рукой и умчался дальше.
Но это было тогда. Теперь же Никита Михайлович напомнил мне «подбитого лётчика». Вроде бы такой же смелый, но… надломленный. Не требует, не угрожает, а спрашивает, предлагает. Ну, Гранин, где твоя былая решительность? Неужели растерял?