Автор: Роман Коротенко
Однажды в некотором королевстве нехорошие люди решили захватить власть.
Почему эти люди были нехорошими? Потому, что всё, что они делали, было основано на густой-прегустой, жирной-прежирной лжи.
Ложь — это очевидно не хорошо. И если какие-то люди делают что-либо нехорошим способом, то значит это — нехорошие люди.
Так вот, нехорошие люди для того, чтобы захватить власть в королевстве, в основном использовали два инструмента: 1) деньги, и 2) ложь.
Сначала они купили множество газет, которые на протяжении нескольких лет, день за днём, рассказывали своим читателям о том, как ужасно плохо жить в королевстве при нынешнем короле: какой он тиран и душегуб, какие все остальные бесправные, и как к тому же в ближайшее время всех накроет кромешная нищета.
В действительности всё было диаметрально не так: королевская власть в дела своих подданных старалась лишний раз не вмешиваться, при этом экономика королевства стабильно развивалась, зарплаты росли, а цены падали.
Для понимания ситуации: представьте, как если бы за 15 лет ваша квартира в цене увеличилась вдвое, а продуктовая корзинка при этом наоборот, подешевела.
И вместе с тем стро́ем вас никто ходить не заставлял, письма ваши не вскрывал и не читал.
Вот примерно так жили люди в том королевстве.
Однако, скупленные нехорошими людьми журналисты продолжали рассказывать жителям королевства всякие ужасы об их жизни, и всякие гадости о короле и его правительстве.
И вот в один прекрасный момент терпение короля наконец-то лопнуло, и он издал указ, обязующий журналистов предварительно согласовывать то, что они намеревались печатать в своих газетках.
Разумеется, в подобных условиях продолжать информационную войну против короля было уже невозможно, и тогда нехорошие люди решили начать против него обычную войну, то есть — срочно организовали мятеж.
Для этого они заплатили денег, а также вручили оружие давно известным им людям — и несколько десятков тысяч инсургентов в один момент заполнили улицы столицы королевства.
Кроме того, нехорошие люди заплатили ещё и главному в столице королевскому генералу , чтобы тот без боя сдал мятежникам королевский дворец.
В результате в течение всего лишь одного дня прежний король оказался не у власти.
Однако, в этот момент произошло нечто необычное: к самому главному среди мятежников явился некий всеми забытый старик, и сказал, что дальнейшее руководство мятежом он берёт на себя.
Что характерно, самый главный мятежник, несмотря на все свои очевидные заслуги по захвату столицы королевства, беспрекословно подчинился старику, и немедленно подтвердил свою отставку.
Объяснялось всё просто: старика назначили новым главным мятежником те же самые нехорошие люди, которые платили зарплату предыдущему главному мятежнику.
Разумеется, предыдущий главный мятежник против воли своих работодателей пойти никак не мог.
Поэтому сразу же после победы мятежа его руководителем стал другой человек.
Новый старый человек
Итак, как только 29 июля 1830 года в Париже был захвачен королевский дворец Тюильри, полевой командир мятежников генерал Дюбур добровольно самоустранился, и передал все свои властные полномочия бывшему депутату парламента генералу Лафайету.
Человек, который и пальцем не ударил ради победы Июльской революции, внезапно и непостижимо оказался во главе неё.
Разумеется, этот парадокс невозможно объяснить, только если всерьёз рассматривать события 26-29 июля 1830 года в Париже, как спонтанный вооружённый протест народных масс против режима Реставрации (в чём, собственно, и пытается нас убедить общепринятая историческая наука).
И в таком случае получается, что народные массы думали примерно так: «Теперь, когда наш вождь Дюбур ценой большой крови лишил короля власти, нам следует забыть о Дюбуре, и в дальнейшем слушаться Лафайета. Лафайет короля не свергал — зато 50 лет назад он добровольцем воевал в Америке».
Как говорится: «л» — значит «логика».
Однако, если всё-таки действительно допустить, что король Франции в 1830 году был свергнут народной революцией — то какие могли быть последствия возглавления этой революции генералом Лафайетом?
Общепринято считать, что Лафайет был республиканцем — даже несмотря на то, что в 1792 году он отказался признавать Французскую республику, арестовал республиканских уполномоченных, после чего сбежал в монархическую Австрию.
Так вот, когда Лафайет стал предводителем вооружённого восстания, многие ожидали повторения 1792 года:
Лафайет мог, конечно, устроить провозглашение республики или своей собственной диктатуры.
Кстати, обратим внимание, что в стане революционеров 1830 года были не только республиканцы.
Ведь общепринято считать, что тогда на баррикады в Париже пошли вообще все, кого не устраивало правление старших Бурбонов.
Поэтому нет ничего удивительного, что среди революционеров оказалось определённое количество бонапартистов, то есть — приверженцев Наполеона I.
Так вот, эти бонапартисты, как говорится, за ма́лым не усадили на пустующий королевский трон Франции сына бывшего императора — «Орлёнка»:
Все хорошо помнили, что однажды маленький ребенок, лежащий на щите Франциска I, был представлен в сверкающих лучах двадцати тысяч штыков над балконом Тюильри; что голос великого человека, голос народа, голос армии назвал его Наполеоном II ... но в течение пятнадцати лет этот ребенок находился на попечении Австрии; и 30 июля 1830 года он всё еще находился в Шенбрунне!
Несмотря на это, в захваченной мятежниками мэрии Парижа во всю кипела работа над возвращением к власти сына Бонапарта: во-первых, в предместьях Парижа было организовано несколько боевых колонн, которые должны были 30 июля прийти с имперской символикой на Гревскую площадь (месторасположение мэрии Парижа); во-вторых, от имени якобы Временного правительства были отпечатаны прокламации, извещающие парижан о новом императоре Наполеоне II.
Руководил всей этой операцией некий Дюмулен (возможно, генерал Шарль Дюмулен).
Однако, и на этот раз планы бонапартистов были сорваны: Дюмулена по приказу Лафайета взяли под стражу и заперли в одной из комнат здесь же в парижской мэрии; отпечатанные прокламации были уничтожены.
После этого Лафайет отправился на аудиенцию к герцогу Орлеанскому, прибывшему в Париж вечером 30 июля 1830 года.
Самое время
Здесь самое время познакомиться поближе с будущим новым королём Франции.
Начнём с того, что герцоги Орлеанские по сути были теми же самыми Бурбонами, ради свержения власти которых, как нас убеждают, и произошла Июльская революция.
Родоначальник династии, Филипп I (прапрапрадедушка Луи-Филиппа, герцога Орлеанского), был младшим братом короля Людовика XIV Бурбона (1638-1715), известного в мировой истории как Король-Солнце.
С тех пор герцоги Орлеанские имели статус «принцев крови» — то есть, являлись следующими по очереди наследниками престола в том случае, если бы среди прямых королевских потомков отсутствовали наследники мужского пола.
Отец Луи-Филиппа отличался либеральными взглядами, во время революции 1789 года отказался от своего дворянского титула, принял фамилию Эгалите́ (от фр. egalite — равенство), и в 1792 году проголосовал в Конвенте за казнь своего родственника Людовика XVI.
В те буйные годы молодой Луи-Филипп поддерживал дружеские отношения с генералом Дюмурье, который революционным правительством был назначен командующим французской Северной армией после бегства её предыдущего командующего Лафайета (да, того самого) к австрийцам.
Когда же Дюмурье, обвинённый в подготовке мятежа, вслед за Лафайетом попросил убежища у противника, Луи-Филипп поспешил на всякий случай покинуть Францию, чем только укрепил подозрения в своей причастности к заговору.
В результате за своего беглого сына пострадал гражданин Эгалите́ — его казнили в 1793 году.
После свержения Наполеона герцог Орлеанский вернулся на родину из Англии, и, будучи «принцем крови», стал заседать в верхней палате французского парламента — Палате пэров.
Но тут случились знаменитые «100 дней» Бонапарта, и действующий король (Людовик XVIII) направляет будущего короля Луи-Филиппа пленить высадившегося на юге Франции неугомонного изгнанного императора.
Луи-Филипп во главе предоставленного войска доходит до Лиона, слушает слухи о победоносном продвижении Наполеона, и... поворачивает обратно, «найдя сопротивление невозможным».
Кстати говоря, вопреки распространённому стереотипу, поход Наполеона на Париж весной 1815 года проходил отнюдь не безупречно: первый же французский город Антиб, в который попытался войти низложенный император, захлопнул перед ним свои ворота, а все успевшие пройти через них наполеоновские солдаты были немедленно пленены.
Бонапарт же
смотрел на этот случай как на дело не стоющее внимания и в 11 часов вечера с своим маленьким отрядом двинулся по направлению к Греноблю.
Кстати, Антиб тогда не в первый раз доставил неприятностей Наполеону: во время термидорианского переворота 1794 года арестованный новыми властями генерал Бонапарт две недели содержался под стражей именно в этом городе, в форте Карре.
Так вот, Луи-Филипп не просто не выполнил приказ короля, но даже и не попытался его выполнить: отступил совершенно без боя.
Тем не менее, Людовик XVIII всё равно назначает своего родственника командующим Северной армии, приказывает стоять до конца, а сам на всякий случай уплывает в Англию.
Что делает в этой ситуации мужественный герцог Орлеанский?
Он собирает своих подчинённых, и произносит следующие слова:
Я слишком хороший француз, чтобы жертвовать интересами моей страны, потому что новые опасности заставляют меня покинуть её. Я ухожу, чтобы похоронить себя в отставке. Король покинул Францию, и я не могу больше отдавать вам приказы от его имени.
После этого драматического спича герцог Орлеанский, бросив порученные ему войска, также уплывает в Англию, где и остаётся до тех пор, пока ситуация не разрешилась иностранным вмешательством и битвой под Ватерлоо.
Боты эпохи Реставрации
Вот такого достойного человека республиканец Лафайет предложил победившему только что в революции французскому народу в качестве нового короля.
Несомненно, народ этому предложению был весьма рад.
Во всяком случае, когда Луи-Филипп в сопровождении Лафайета прибыл 31 июля 1830 года в парижскую мэрию, восторгу парижан не было предела (знак сарказма):
Чем ближе подвигалось сюда шествие депутатов с герцогом Орлеанским, тем гуще становилась толпа, через которую им приходилось протесняться и тем холоднее, и даже враждебнее становился наружный вид масс.
Из чего можно констатировать следующий несомненный факт: несмотря на многолетние старания независимой и объективной либеральной прессы, к 1830 году безразличный широким массам населения герцог Орлеанский так и не набрал достаточной популярности, чтобы всерьёз рассматриваться французами в качестве нового главы государства.
Один из очевидцев происходящего отметил:
В то время, когда вожди революции думали о том, кто воспользуется ею [победой революции] — республика, Наполеон II или даже Генрих V, — о Луи-Филиппе никто не думал.
Поэтому организаторы Июльской революции для реализации своих планов по внедрению Луи-Филиппа на королевский трон применили всё тот же приём, который использовали уже неоднократно: имитацию.
И если до этого более-менее успешно имитировались «протестное движение против цензуры», «жертвы жандармского расстрела» и даже «вооружённое восстание народа», то теперь оставалось лишь проимитировать «огромную популярность герцога Орлеанского среди населения».
Сделано это было следующим образом:
Чего National [главная газета либеральной оппозиции] не решался сказать на своих столбцах, то главные его редактора, Тьер и Минье, говорили в целом ряде летучих листков, которые — без подписи и без всякого другого означения их происхождения — с раннего утра раздавались в городе и прибивались на углах улиц.
Особенность этих прокламаций, напечатанных десятками тысяч, заключалась в том, что один и тот же смысл излагался в них в многочисленных вариациях:
Герцог Орлеанский предан делу революции. Герцог Орлеанский никогда не сражался против нас. Герцог Орлеанский носил три цвета на поле сражения, герцог Орлеанский один может впредь носить три цвета, и мы не хотим никаких других. Герцог Орлеанский уже высказался (в другом оттиске стояло: выскажется по нашему желанию); герцог Орлеанский принимает хартию так (или: примет хартию), как мы всегда хотели и понимали её. Он будет обязан своей короной французскому народу.
Объяснение акции Тьера и Минье имеется совершенно очевидное.
Если бы «Насьональ» опубликовала подобные дифирамбы продвигаемому кандидату в короли на своих страницах (кстати, что она постоянно делала до Июльской революции), то в сложившейся обстановке это так и осталось бы мнением только одной, пусть даже в некотором смысле и влиятельной, газеты.
Однако растиражированные, розданные и расклеенные по всему Парижу, без подписи, с различными вариантами текста, прокламации Тьера внешне выглядели уже, как многоголосое мнение всего населения столицы.
Обратим внимание, что подобная технология до сих пор активно используется во всех происходящих «революциях» — только сейчас роль бумажных листовок выполняют такие же многочисленные интернет-боты в различных социальных сетях.
В общем, в результате такой откровенной имитации общественного мнения во Франции в 1830 году появился до этого всем абсолютно безразличный новый король.
А кто же всё-таки конкретно был инициатором так называемой Июльской революции, мы узнаем из заключительной серии: «Наш человек в Париже».
______________________________
Материал предоставлен каналом «Миростолкновение» — подписывайтесь, чтобы познавать интересное.
ТыжИсторик теперь и в телеге, заходите к нам, у нас есть печеньки, котики, рыцари, мракобесы-викторианцы и еще много всего интересного : https://t.me/tizhistorik