Последние четыре года я живу в постоянном, прерываемом только на столь желанный сон, состоянии физической боли. По моим скромным подсчётам, выпито было уже порядка четырех тысяч таблеток, потрачено несколько сотен тысяч рублей на лечение, посещено больше десятка врачей, чтобы, в конце концов, услышать от них, что "...все исследования проведены, все методы лечения испробованы, и проблема, друг мой, в твоей голове".
Это абсолютно самодостаточная, чётко налаженная, самоподдерживающаяся система: я болею, и все мои мысли направлены только на болезнь; мысли эти, безусловно, в силу высочайшей степени моей ипохондрии (о ней здесь), имеют вид резко негативный, что, в конечном итоге, приводит только к усилению боли через психосоматику и постоянную тревогу за своё тело.
Понятно, почему ещё, в том числе, боль не проходит: уж больно велики выгоды, извлекаемые из состояния больного. Но на этом я останавливаться не буду, так как уже есть целый текст, этому посвященный.
Боль — это всегда разговор о вине. Ведь мне страшно не столько просто умереть, а умереть именно по своей вине, чтобы доктора потом цокали языками и говорили о том, насколько неправильно я жил и сам довёл себя до такого плачевного состояния.
И если же проблема в моей голове, то, стало быть, сам я в том повинен. Видит бог, однажды вина меня окончательно сожрёт. Вернее, не она даже, а те неисчислимые страдания, что сыпятся на мою голову в качестве наказания, на которые я сам себе любезно обрекаю.
При этом ощущение, что свобода от страдания всегда где-то рядом — только руку протяни — никогда меня не отпускает. И от этого становится не только грустно, но и очень смешно. Смешно наблюдать за своими, такими серьезными и важными, переживаниями, зная, что не было ни одного момента, когда бы была хоть какая-то необходимость в этом страдании.
Но отставим в сторону вину: с ней всё понятно. Интерес вызывает другое, что никак не даёт мне покоя: как одни и те же атомы, из которых состоит вся Вселенная, могут одновременно составлять моё живое тело и, допустим, неодушевленный камень? В какой момент в этих мельчайших атомах появилось сознание, чувствование, ощущения? Как из сгустка чего-то неживого смогла образоваться одушевлённая жизнь в этом теле, которое постоянно чувствует эту чёртову боль, постоянно испытывает всевозможные ощущения, думает нематериальные мысли — и рядом лежит камень, который всего этого не умеет?
Потому и кажется иногда, что вся эта "жизнь" — не более чем иллюзия, мираж, сновидение или симуляция. И то, что именно это тело чувствует боль — тоже большой вопрос. В конце концов, в сновидении тоже можно испытать массу разных впечатлений, ощущений, можно даже умереть — но кто там умирает? К чему там крепится эта боль и эти страхи? Кто их переживает? Есть просто переживания, на которые натягивается подходящая картинка, не так ли? И вот уже во сне "моё" тело срывается с дерева и падает вниз. Но мы же понимаем, что никакого падения с этим телом на самом деле не происходило.
Такой взгляд на вещи очень помогает и в этой "реальности". Точно так же можно смотреть на все ощущения, включая боль, как на подвешенные в пустоте. Они просто происходят. Просто возникают, и просто исчезают. И как всегда, только мысль пытается задержать эти ощущения, только она их нахождение здесь делает невыносимо долгим, потому что я-мысль, эго, всегда стремится к постоянству, пускай даже это будет постоянство боли.
И если есть я, и если даже я — есть тело, то что такое тело, если не просто сгусток атомов, в котором постоянно борются желания прирастить к себе новых атомов или избавиться от лишних? Вздор.
У меня есть мечта — потерять всякую надежду. Надежду на улучшение, избавление, изменение к лучшему. Потому что надежда — это морковка, подвешенная у осла перед носом. И я вот такой осёл, бегущий в колесе в надежде на улучшение, причём такое, которое будет длиться бесконечно. Но единственное, что остаётся бесконечным, это мой поход за этой отравленной морковкой, обещающей мне вечное счастье и отсутствие страданий.
Да всё уже, настрадался, оброс столькими "духовными" знаниями — пора уже их начать применять и понять, что счастье никогда не было где-то "там", оно всегда было "здесь", во мне, единственно скрытое сонмом мыслей, оценивающих (всегда негативно) реальность. И даже становится не важно, будет боль продолжаться вечно или же она внезапно отступит.
И сейчас я замечаю, что страх не думать, страх полной потери контроля над жизнью в следствие такого "недумания", становится меньше, чем желание прекратить эти нелепые страдания. Слава богам, милости или чему-либо ещё, что этот процесс очищения, в конце концов, запустился.
