Глава тринадцатая
Бежал Сухарев поперёк маленькой площади. По правой её стороне стояли три магазина и пятиэтажное бурое здание, где ютились разные второстепенные учреждения. Редакция областной газеты, например. Не причислили её, орган обкома, ни к самому обкому, ни даже к уровню горкома профсоюзов.
А левая сторона вмешала по порядку четыре общаги для условно - досрочно откинувшихся за примерное поведение зеков, которые все поголовно досрочно исправились и теперь вручную пахали на бокситовых карьерах. Возле предпоследнего общежития колыхался круг орущих, подпрыгивающих мужиков. Они свистели, кричали одно слово «давай!», влетали в центр круга, но их выбрасывали обратно. Сухарев подошел.
- Чего там? - спросил он у крайнего мужичка в старой черной телогрейке и в шапке - ушанке без одного уха.
- «Бык» «шершавого» жизни учит. - Весело ответил мужичок. - Уронил его и кроет с правой да с левой. А мы стоим- радуемся. Правильно наказывает.
-И за что?
- «Шершавый» нашей «вохре» пацанов сдал. Бухают, мол, после отбоя. А нажрутся - шарахаются по общаге, орут, песни горланят, спать не дают. Короче - инструкцию нарушают.
- Ну, так он правду говорит или врёт «вохре»?
-Так и есть, в натуре. - Мужик посмотрел на красиво одетого Сухарева. - Ты коммунист что ли? Из горкома? Оно так есть. Буянят. Человек десять авторитетных. И Бык первый.
- Не, не из горкома я.- Улыбнулся Виктор. - Я поп. Священник. Переоделся после работы, домой иду. А что ж не спасёте вашего «шершавого»? Эти гаврики, а один из них его молотит, вам же и не дают спать. Как работать, если полудохлый с ночи?
- Так это ладно. Не доспим дома - наверстаем в теплой каптёрке у завхоза. Придавим часок - и хорош. А стучать ментам - это по- товарищески? Мы ж тут все - братва. Сидельцы, бляха.
Сосед мужичка, худой парень с лицом туберкулёзника, слышал разговор и добавил от себя.
- «Быка» трогать опасно даже толпой. Всех запомнит и порежет с корешами втихаря ночью. Не до смерти, но следы останутся. Да и больно.
- Ты, поп, иди. - Посоветовал третий, высокий крепкий парень в свитере и лёгких спортивных брюках. - Разберутся. Кирять по ночам запрещено. Это да. Но закладывать своих - тоже западло.
Сухарев вошел в круг, взял «Быка» за воротник и поднял. Тот и не понял ничего. Виктор незаметно прихватил его большой палец и легко подломил сустав. На лице «Быка» отразилось сразу три выражения. Первое говорило о том, что он до сих пор ничего не понял. Второе показывало жуткую боль, которая обездвиживала тело и третье выражало искреннее удивление. Тронуть «Быка» из общаг не решился бы никто. Ни группой, ни, тем более, в одиночку.
- Иди рядом со мной за угол. - Тихо сказал ему на ухо Сухарев. В круге сразу образовался проход и уже за углом общежития Виктор отпустил палец и коротким быстрым ударом снизу дал «Быку» под дых. Подождал пока парень начал дышать и сказал очень вежливо.
- После отбоя не пейте и людей не беспокойте. Не балаганьте, короче.
«Стукачу» я скажу, чтобы он больше так не делал. Но и ты своих прижучь. Если кто попросит не буянить, когда пора спать, то вы и завязывайте. Ты понял? Зайду специально - узнаю. Если не послушаешь меня - искалечу. И будешь ты не «Бык», а падаль скрюченная. Тебя такого и повариха из столовой соплёй перешибёт напополам. Смотри. Я слово держу.
- Ты кто, мужик? - Вытаращил глаза «Бык». Я тут «пахан». А ты что за чмо?
- Сухарев прижал его к стене и со всей удалью повторно всадил железный кулак «пахану» по дых. - Это ты чмо. Пыль лагерная. А я «пахан»! Потому что моя сила - за то, что правильно. А ты сявка гнилая. Упырь зоновский. Босота. Пошел тихо и без оглядки в свою комнату. Ещё раз услышу про тебя нехорошее - станешь инвалидом первой группы. Запомни, падаль, я слово держу всегда. Пошел нахрен.
И он ощутимо подтолкнул «Быка» коленом. Толпа стояла, тупо глядела на то, как согнувшийся «пахан» торопливо бредёт к входу в общагу. Сухарев подошел к свернувшемуся в клубок «стукачу». Из носа у него сочилась кровь, рядом лежал выбитый зуб, на лице зрели быстро фингалы под обоими глазами.
- Ты это, слышь! - Если бычара ваш будет щарагатиться пьяным и людям мешать, не ходи к охране. Приди ко мне в церковь. Я поп. Зовут в церкви Илиёй. И мне скажи. Этого будет достаточно. «Вохра» ведь «Быку» и замечания не сделала, а, мужики?
Все отворачивались, сопели. Один только крикнул.
- Ясный пень - нет.
Виктор плюнул под ноги и пошел домой.
- Ни хрена себе попы пошли! «Быка» всей общагой нагнуть не смогли. А этот за три минуты ухайдакал. Вот таких бы на войну, проклятую побольше кинули. Мы бы почти пять лет не чухались с фрицами. - Услышал он слова, звучавшие громче, чем снежный наст под ботинками.
- Не люблю сволочей. - Думал Сухарев. - Вот «пахан» сволочь. Лично буду таких наказывать, раз уж и «вохре» побоку, да и Господь наш за слабого не заступается. Тьфу, блин! Конечно, не дело священника - кулаками своими справедливость поддерживать. Проповедь положено было этому козлу зачитать. Сто лет бы она ему далась! Ну, а я - то не на работе. Не священник сейчас.
Да и вообще - как мне теперь быть священником после того, что по подсказке сверху нашел в Библии. Заныкать совесть поглубже? Библия устами апостолов Христовых, бога отца и самого Иисуса, брехунами и злодеями выставила. Мне что - не верить им? Ну а сами - то Саваоф с Иисусом ни строчки не написали. Где их книги, лично написанные? Нет таких…
И то, что говорили они, да делали - я знаю только со слов Петра, Матфея, Иоанна, Луки и других. А про создание мира и человека вообще никто не мог написать, как очевидец. Не было никого и ничего. А Моисей путается. То так скажет, то эдак про одно и то же… Не Саваоф же нёс ему ахинею. Ну, ёлки, влип я. Это же Вера моя. Верить в ложь? Нет. Теперь буду разбираться. Господь - истина. Вот и попробую понять - истина ли?
Ларисе он позвонил на работу, и она быстро прибежала. Поцеловались, пообнимались и Виктор ей прямо в прихожей рассказал всё как было. И про чтение Библии в машине, и про личное отречение от сана протоиерея. Огорчение на её лице не появилось.
- Так оно и к лучшему. - Лариса улыбнулась. - Я тогда побегу, доделаю дела на работе. Вечером поужинаем и поболтаем. Сделала тебе «пожарские» котлеты, гарнир сварила из гречневой крупы. Ах, и горчицу! Тоже сама сделала. Такую, что нюхать её без слёз было сложно. А насчёт отречения от сана - это ты верно сделал. Раздумаешь работать в церкви, то подашь заявление, да уволишься. А протоиерей уже не сможет сам уйти. Надо ехать и уже тягомотно отрекаться от руководящей должности в Челябинск, как - то начальству обосновывать, собранию и митрополиту в ноги падать. И то могут не принять отречение, а запулят тебя и меня с тобой в дальнюю деревеньку, где приход пятнадцать человек и телевизор сигнал не ловит.
Лично я вряд ли поверю в Господа. Вот до того, как ты мне про Библию рассказал, я сама чувствовала: не то что - то в религии. И доброго влияния Божьего на жизнь людскую не вижу, не чувствую. Столько зла кругом, а ему это вроде даже нравится. Или управы на зло не имеет? Так какой он тогда всемогущий? Чего ради на колени перед ним падать? Ну, не понимаю я, Витя!
- Ладно. Разберусь. - Сухарев погладил её руку. - Так ты на работу пойдёшь?
- Ну. - Лариса поморщилась. - Отчёт пишу в горком о работе с молодыми, не вступившими пока в комсомол. - А они не хотят вступать. Говорят, что комсомол- профанация. Энтузиазма - то ленинского, революционного, нет ни у кого. Откуда его брать? Техника дрянная. Ломается постоянно. Жильё не дают отдельное. Все в общежитиях. Ни жениться, ни замуж выйти. Чтоб жить потом дружной семьёй со всей оравой? Зарплаты вроде ничего так, а купить нечего. В Зарайск надо ехать или куда подальше. Кино крутят одно и то же в единственном кинотеатре по два месяца. А больше и пойти некуда.
Терпят все потому, что попали в Кызылдалу как в тёмный чулан, где никого и ничего не найдёшь. Сбежали все подальше, чтоб спрятаться. Кто от кого. Или от чего. Но энтузиастов ни одного нет. Только беглые. Пересиживают опасное время и сваливают. Вот про это в отчёт писать? Так они в горкоме сами всё знают. Да то же и с ними. Из горкома пара человек найдется, которые сами приехали, чтобы сделать карьеру и переехать в край цивильный. Остальных тоже судьба пожевала и сюда выплюнула.
- Ну, иди тогда. Вечером поговорим серьёзно. Есть разговор важный.
- Про любовь? - Засмеялась Лариса.
- Да ну. - Виктор поморщился. - Что словами разбрасываться? Про любовь, если она есть - зачем как молитвы читать? Любовь по жизни видно. По отношениям. Слова - это шелуха от семечек. Много можно налузгать. Но ешь - таки семечки. Их и не видно, а вкус есть. Вот и в жизни нашей должен быть вкус, обоим одинаково прекрасный. Иди, Лара. Мне тут подумать надо о работе. Вечером поговорим.
Он остался один, глаза слипались. Устал за последние дни. Почти на ощупь добрёл до кровати в спальне, взял с пола газету «известия» и не донёс до глаз, заснул. Муторная была командировка.
И тут вдруг снова раскрутилась кинолента с буквами и Голос Вселенского Разума сказал.
-С возвращением тебя, Виктор. Поговорим сегодня о смысле жизни?
- Поговорим - Ответил во сне Сухарев.
(Сон Виктора Сухарева ранним вечером тридцатого января тысяча девятьсот шестьдесят шестого года в Красном городе Кызылдале)
В чём смысл жизни? Интересуются сутью смысла жизни почти все, кто живёт у вас на Земле. А вы, служители церковные, тем более. Так?
Этим вопросом задавались все мировые религии и все они по-своему на него отвечали. Иисус говорил, что смысл жизни в вере в Бога. То есть в Отца его и в него самого. И в том он же, смысл, чтобы обрести царство Божие после смерти. А вот Будда верил, что смысл жизни состоит в том, чтобы прожить ее в гармонии, отринув все желания и ненависть.
Мухаммед думал, что жизнь доверена людям Богом с тем, чтобы посвятить ее пониманию Бога, и это ведет к вечной жизни.
Платон, ты, конечно, помнишь такого земного философа, уверен был, что «неисследованная жизнь не стоит того, чтобы ее жить». Стало быть, смысл жизни по разумению Платона, заключается в том, чтобы ее исследовать, чтобы ее постичь. Ницше, тоже знаешь его, связывал смысл жизни со смертью Бога. Проще говоря, с утратой веры в абсолютные моральные законы и наш идеальный космический порядок
Но никто не предложил определенного, четкого, если угодно, одного универсального ответа. Возможно, потому что для начала все же стоит ответить на другой вопрос, который стоит рядом: «Почему мы хотим это знать?» Что для вас, землян, изменится, если вы его узнаете, смысл? Это куда более уместный вопрос, хотя бы потому, что на него можно попытаться ответить. Итак, зачем же люди вот уже на протяжении многих веков заняты поисками жизненного смысла?
Да потому что никто из вас, людей, не хочет соглашаться с тем, что жизнь бессмысленна. Вместо того чтобы принять этот факт и двигаться дальше, многие люди тратят всю свою жизнь, чтобы смысл найти. Они ищут его в религии, философии, психологии, даже в любви. Кто к богу, кто ко всему миру, кто к себе дорогому.
Есть безумцы, которые полагают, что они смогут победить смерть, если придумают эликсир бессмертия. Отрицание смерти, как и поиск смысла жизни - великая ложь, которая определяет жизнь множества людей на планете.
Отрицание, как и любой защитный механизм, имеет побочный эффект. Чем яростнее мы что-то отрицаем, тем сильнее оно наполняется смыслом. Чем больше мы отрицаем смерть, тем меньше мы замечаем, как уверенно к ней идем. Вот тебе яркий пример - сколько людей отрицают изменения в климате, несмотря на факты?! Сам таких встречал? Да, конечно. А изменения очевидны. И не Вселенский Разум вам вредит. Вы сами планету гробите и климат, естественно.
В восточной традиции практикуются методы глубокой медитации, где главная вещь, над которой размышляют - смерть. Люди проводят множество часов, медитируя о своей смерти. Они буквально представляют, как лежат в могиле и гниют! Смысл этого действа в том, чтобы достичь состояния, в котором не будет привязанности к жизни, чтобы полностью осознать, что вы смертны.
Хотя смерть - это не цель, но она имеет содержание, значение, которое может освоить ваш скудный человечий разум. А цель и содержание- это уже смысл, да? Только приняв факт неотвратимости смерти, мы сможем освободиться от тяготеющей привязанности к жизни и от проблем, которые она несет.
Цепляясь за жизнь, во всем пытаясь нащупать смысл, мы приходим к ложным богам, ценностям, мифам, которые ранят не только нас, но и других. Если вы придумали, что смысл в молении Богу, то всякий, кто ему не молится, всегда будет ниже и хуже нас. Если вы решите, что какая-то группа людей, к которой именно вы, очевидно, принадлежите - группа «хороших людей», то другая, ясное дело, станет «группой плохих». И то и другое ведет к напряжению, разногласиям и в итоге к ненависти.
Будда и его последователи никогда не цеплялись за жизнь. Они медитировали о смерти, отказываясь от тщеславных представлений о жизни, жажды мести, власти или славы, от зависти и соперничества. Для тех, кто привык искать смысл с упорством маньяка, такая медитация безумна. Но для буддийских монахов безумство в том, чтобы так упорно цепляться за свою жизнь и думать, что смерть - это то, что бывает только с другими.
Одна из самых трезвых и мудрых теорий принадлежит вашему библейскому проповеднику Экклесиасту. Он был убеждён в суетности и ничтожности жизни человеческой. Жизнь, считал он - это случайность, нелепица, вздор, чепуха. Он понимал и людям втолковывал, что всё, к чему человека тянет в жизни - богатство, счастье, власть, труд, любовь - так же бессмысленны, как погоня за ветром.
Экклесиаст был убеждён в этом, потому, что всех в разное время ждёт один единственный, неотвратимый конец - могила. Одинакова участь праведника и грешника, богатого и бедного, злого и доброго, честного и обманщика. Поэтому и искать смысл бессмысленно. Можно только попытаться тот короткий отрезок времени, данный тебе природой, использовать без вреда для себя и близких, без зла к окружающим. Но смыслом бытия это стать не может.
Я сам, Виктор, так тебе скажу. От себя. Воображаемый образ смысла жизни - это не материя и не энергия, а всеобщая информация, содержащаяся в разуме всех миллиардов Вселенных.
Догадка о чьем- либо смысле жизни, о собственном или всеобщем - это просто попытка понять скрытую форму правления вашей душой вашим телом в течение кратчайшего срока пребывания в земной ссылке,
куда все энергетические сущности направлены разумом Вселенных в виде белковой формы жизни для испытаний и очищения от своих отрицательных свойств, которые ко многим сущностям энергетическим, к душам, как вы говорите, липнут из отстойников Космоса.
-Повтори, я не понял: есть смысл в Вере во всё Божественное и в самого Бога? - Закричал Виктор вдогонку стихающему Голосу Вселенского разума.
- У вас на земле был давно философ Шопенгауэр. Он считал, что весь смысл жизни человека сводится к страданиям. Человеку приходится постоянно вести борьбу с природой, обществом, другими людьми и даже с Богом, который от большой к вам любви в виде испытаний вешает на шею каждому сотни килограммов всяких грузов- проблем, а их не всегда сразу и сбросишь. Да не всем и удаётся.
Помни то, что говорит Высший разум. Не забывай.
Уже еле слышно закончил голос и пропал. Плёнка с текстом свернулась в рулон, стала прозрачной и растаяла на чёрном фоне бесконечности.
Сухарев проснулся в клейком поту, будто болел гриппом с высокой температурой.
- Я сумасшедший. - Он схватился за голову и, не опуская рук, не открывая глаз точно прибежал в ванную, облил голову холодной водой и только после этого слегка успокоился.
- Не может быть этого Вселенского Высшего Разума. Тем более - откуда ему взяться возле бокситового рудника в Кызылдале? Это я сам всё придумываю во сне и запоминаю. Но откуда, блин, мне знать Платона, Шопенгауэра?
Может, я когда-то случайно слышал эти фамилии? Может. Но то, что они писали - откуда я знаю? Ужас.
Сухарев посмотрел на себя в зеркало.
-Да нормальный взгляд. Нет в нём следов безумия. Но тогда что это? И до чего оно меня доведёт, пока я живу в Кызылдале? Нет, не через неделю, а завтра заберу этого воришку- клептомана Шелеста и поедем в Зарайск. Надо провериться, наконец, у психиатра. А то голос прикажет мне начать управлять всеми галактиками или делать из воды камень. Надо, блин, срочно ехать.
Тут и Лариса пришла с работы. Сухарев вышел из ванной.
- Замуж пойдешь за меня? - Спросил Виктор пока она возилась возле вешалки.
- Ты чего это, Витя? - Лариса замерла в одном сапоге и ондатровой шапке. - Не пил? Священников не разводят с женами. Сам говорил.
- А новое правило теперь КПСС установила. Если неверующий не хочет жить с верующим - подаёт на развод по идеологическим мотивам. И разводят. Жена сказала.
- Заходил к ним? Сына видел?
- Он на тренировке был. Тоже боксёр будущий. А говорил я с ней минут пятнадцать. Она ещё один способ развода знает. Думала, видно, об этом. Один из нас с ней психически не здоров должен быть. Я, говорит, любую справку себе достану. Что я параноик или шизофреник. Тогда я, Сухарев, сам на развод подаю. Не могу жить с психически больным человеком. Она хочет скорее развестись.
У неё на телевизоре фото в рамке. Там она, Мишка и симпатичный гражданский лётчик в форме. А, может, она подаст на развод. Повод - не могу жить со священником, который имеет чуждую атеистке религиозную идеологию. Тоже новшество. Раньше не было. Подаст в их суд, Челябинский. И нас без слов разводят. И мне туда надо будет ехать. Поеду. Пусть она замуж выходит. Чего мешать желанию?
-А ты, блин, мне не ответила…
- Витя, дорогой мой! Конечно, очень оригинально ты предложение мне сделал. Между туалетом и вешалкой. Но это был бы не ты, если бы купил на базаре розы и упал на колено со словами: «Будь моей женой. Жить без тебя не имеет смысла!»
- Да нет - Виктор снял с неё сапог, шапку, поднял на руки и унёс в тёмный зал. К большому окну, за которым только что зажглись фонари вдоль домов. Свет Лариса не включила. - Жить вообще смысла нет. Но ты всё равно выходи за меня. Или как?
- С радостью, дорогой. - Прошептала Лариса и уложила свою красивую голову, пахнущую тонким ароматом духов «Рижская сирень» латышской марки Dzintars на широкое плечо Виктора - Только за тебя.
Они долго стояли так возле окна. Она на руках у будущего мужа, который мог так же держать её сутки, а то и больше. За окном кончался январь. День ему осталось прожить. Было много искристого снега под лучами вечерних фонарей и одинокая ворона гуляла по снегу, ухитряясь выклёвывать снизу что - то, наверное, вкусное.
- Поужинаем и спать пораньше. - Сказал Виктор. - Мне завтра утром по делам в Зарайск надо. Хотя нет - идём спать без ужина. У меня нет желания. Ты есть хочешь?
- Нет. На руднике в столовой хорошо с девчонками пообедали. Про любовь не надумал поговорить? - Спросила она, спрыгнув на пол.
- Не, не надумал! - Захохотал Сухарев. - Любовь- тайна. Её надо один раз всего раскрыть. Чтобы обоим навсегда запомнить. Я скажу тайну эту. Скоро.
Вместо ужина они послушали в спальне на радиоле пластинку Вертинского с романсами, легли и последнее, о чём подумал Сухарев, было: «Дай бог, чтобы больше сегодня я не слышал голоса Разума. Хорошо и без него.
Да так оно, кстати, и было.
Утром Сухарев поймал себя на том, что просыпается и говорит. Причём не «Доброе утро» или «Какой ядрёный денёк будет!». А повторяет один к одному фразу из последней лекции Голоса:
«- У вас на земле был давно философ Шопенгауэр. Он считал, что весь смысл жизни человека сводится к страданиям. Человеку приходится постоянно вести борьбу с природой, обществом, другими людьми и даже с Богом.»
- Я ничего не поняла, Витя. - Сонно пролепетала Лариса, перелезла через Виктора и пошла готовить завтрак. - Смысл жизни в страданиях. Это из Библии?
Сухарев сел на кровать и не верил тому, что сам от себя услышал. Выходит, он это выучил наизусть? Как? Его ещё в школе ругали за то, что маленькое стихотворение до конца запомнить не может. А тут - надо же! Если вспомнить все сны, которые ему показывал якобы Разум Вселенной, то…Он начал перебирать их в памяти и обалдел. Все тексты легко повторялись в том самом виде, в котором Голос их диктовал.
- Нет. Это что - то с мозгом моим. Аномалия. - Виктор поднялся, сделал зарядку минут за двадцать и в трусах вышел в зал. - Он сам всё придумывает, мозг ненормальный. Лекции вот эти на очень важные темы сам собирает в кучу. Всю, случайно услышанную моими ушами информацию, а потом выдаёт мне её во снах, чтобы я поумнел. Вроде института заочного. Я - то духовную семинарию окончил. Там близко ничего такого не слышал. О другом говорили, другому учили. Да… Надо ехать к психиатру.
Он огляделся. Пока его не было - квартира преобразилась до неузнаваемости, а вечером без света он и не пытался разглядывать жильё. С чего бы? А теперь глазам своим не верил. И обои стали бежевыми, под цвет портьер, на полу лежал ковёр одного цвета - светло коричневого. Как стол и вся мебель, и телевизор. Пустой книжный шкаф сам собой наполнился книгами. Стал смотреть книги.
Паустовский, Симонов, Толстой, Горький, Фолкнер, Диккенс, Флобер, Гоголь, Ильф и Петров, Пушкин, Чехов, Лермонтов, Блок, Тургенев, Достоевский, Пастернак, Булгаков, Бунин и незнакомые Сухареву Зощенко, Платонов, Липатов. Арбузов, Розов, тонкая книжица какого- то Шукшина.
Кто - то написал пять томов, четыре, семь, были и одинокие экземпляры. Столько книг вместе Сухарев видел только в Челябинской библиотеке. Там побольше книжек раз в сто, но у Виктора книжный шкаф был шириной метра в три. Тоже не дохленькая полочка с пятью книжками, как у многих. С четырьмя дверцами был шкаф. Снизу доверху забитый работами больших писателей. Да, это Лариска! Где взяла только? Деньги немалые хорошие книжки стоят. А тут только хорошие. Классики.
Люстра появилась. Красивая. С разноцветными свисающими сосульками, под которыми мелькали три лампочки. Четыре картины появились на стенах. Живопись маслом. Офигительно замечательные. Художников Сухарев, увы, естественно, не знал. Но зал приобрёл такой вид, будто жили в квартире ужасно утончённые интеллигентные люди с исключительным эстетическим вкусом. Из кухни убрался стол, взятый на время в церковной трапезной и белый навесной шкафчик. Скромный. Тоже в церкви дали.
Вместо них Виктор увидел то, чего не заметил, когда приехал. Кухонный гарнитур. Два шкафчика на резных ножках со стёклами, за которыми громоздились тарелки, фарфоровые чашки, вазы для фруктов. Рюмки, стаканы и розетки для варенья из тонкого переливающегося стекла. Холодильник был другой. «Бирюса» Большой. На нём стояла деревянная хлебница с поднимающейся крышкой.
Всё остальное Сухарев долго разглядывал и лицо его показывало, как сильно нравится ему то, что стояло, висело и лежало.
- Это вообще как? - Спросил он Ларису и сел на край красивого стульчика, к ножке которого приклеили этикетку на непонятном языке исписанную. - Откуда всё? Деньги на это откуда?
- Витя, милый, всё из дома. В моей квартире стояло всё в упаковке. Я всё купила давно, книги привезла из Златоуста. Это мои книги. И картины мои.
Вот смотри - это пейзаж Пластова. Это - Левитана. Вон там, ближе к окну - «Демон» Врубеля. А это - «Венера» Боттичелли. Всё, конечно, копии. Но написанные тоже мастерами, неизвестными, правда. Не фоторепродукции. Настоящие картины великих живописцев в копиях. Я люблю читать хорошие книги, музыку, живопись, шить, вязать, готовить… Ну, и ещё много чего могу из полезных душе и голове занятий. И умных, добрых, сильных людей любила всегда чисто теоретически. До тебя почему- то они мне не попадались.
- А не распаковывала всё добро почему? - Удивился Виктор. Хорошая квартира у тебя.
- Я ведь собиралась уезжать. Папа нашел мне в Златоусте работу. - Преподавать пение в школе. Простые вещицы - то я могу сыграть. А потом случайно тебя увидела. Ты мимо нашего комитета комсомола шел утром. В церковь, наверное. Я догадалась, что ты из гостиницы. Пошла туда. Рядом же. Прошла все этажи и всем дежурным тебя описывала. Ну, на третьем этаже тётя Вера мне про тебя рассказала.
Хвалила очень. Говорила, как ты первый кинулся пожар тушить и по карнизу прошел, стекло выбил, человека спас. И что вообще ты очень добрый и сильный. Ты же холодильник здоровенный один притащил на горбу из машины на третий этаж. Хотя тебя и не просили. Но не было никого. Шофёр на улице тебя увидел и сказал, что ему некогда. Иди, говорит, найди ещё пару мужиков. А ты взвалил его на плечо и принёс тёте Вере. Было?
Ну, блин…- Растерялся Сухарев. - Много чего было. Упомнишь что ли всё? Наверное, было, раз кто - то помнит. Так чего же ты в Златоуст не уехала? Отца подвела. Он тебя хорошо устроить смог.
- Я потом пошла в церковь и долго на тебя смотрела. Как работаешь, как с людьми говоришь. Ты даже рядом со мной стоял, когда протодиакон Литургию вёл. От тебя так повеяло родным, своим, дорогим… Я потом три ночи спать не могла. Видела тебя часто, ходила за тобой следом до церкви много раз. Но подойти боялась. Несколько месяцев.
На руднике тебя видела и говорила с тобой. Не помнишь? Жора Цыбарев трактор получил. Тебе хвастался. Ты, я знаю, его от погибели спас. Ну и когда напросилась у Жоры, чтобы с подружками он взял меня на новоселье, то решила - или сегодня, или опять издали на тебя пялиться. Ну и поступила как профессиональная шалава. Отдалась сходу.
Представляю, что ты обо мне тогда подумал. А я не то, чтобы влюбилась. Нет. Я в тебе увидела настоящего мужчину, мечту свою. Свою судьбу встретила, если уж совсем пафосно говорить.
И как сдурела! Гляжу и нутром, сердцем чувствую: вот он - мой человек. Мне нужен только он. Такая награда за все мои беды!
И она заплакала. Ушла в спальню.
- Ладно. В Зарайский психдиспансер я и после обеда приеду - не выгонят. - Вслух сказал Сухарев и позвонил своему приятелю, секретарю, в горком партии - Коле Гоголеву. Исповедь у него принимал. После этого подружились.
-Николай Викторович - Вежливо обратился к большому приятелю Сухарев. Мало ли кто там у него в кабинете. А телефон громкий. Всем слышно.
- Витёк, ты нормально говори. - Засмеялся Гоголев. - Я один тут пока.
- Коль, мне нужна помощь твоя. - Виктор помолчал. Думал, как начать. - Я в Челябе с Машкой развожусь и женюсь на хорошей женщине из Златоуста. Она после Свердловской консерватории. Пианистка, лауреат много чего. Ей одна завистница чужими руками пальцы переломала. Три парня её затащили на стройку зимой и кирпичом поломали пальцы. Сейчас она в комитете комсомола нашего рудоуправления. Уехала сюда с горя. Спряталась. Трагедия у человека. Я хочу её вылечить. Так вот. Мне нужен мастер- массажист - травматолог хороший и рояль. Инструмент - сегодня. Какой получше?
- «Petroff»- сразу сказал Николай.- А массажист по травмам есть в Зарайске. Дима Окунев. Хороший мой товарищ. Ну, нет проблем? Рояль тебе сейчас привезут. Деньги за него - две тысячи триста заплатишь в хозяйственном управлении обкома партии. Лады? А в Зарайск Диме я сейчас позвоню. Вызову его на месяц сюда. Вроде бы чтоб он потренировал наших лекарей. Через начальника «облздрава» договорюсь официально. Пойдёт?
- С меня ящик арманьяка многозвёздного. Спасибо, дорогой.
- Да приходи ещё! - Захохотал Николай, секретарь горкома, и повесил трубку.
Когда привезли рояль- Лариса одетой спала поверх декоративного пледа на кровати. Его довольно быстро собрали. Ножки прикрутили, крышку, педали.
- Настроен? - спросил Виктор.
- Обижаешь, святой отец. - Сказал пожилой мужчина с большой седой копной волос, похожей на гнездо аиста. - Сам под камертончик все звуки вывел как по хрестоматии положено. Я ваш прихожанин. С уважением к вам и Господу нашему. Слава Богу.
- Истинно слава! - Ответил Сухарев. Спасибо ребята. И он дал каждому по пятёрке. Они не хотели брать. Уговорил.
Проснулась Лариса через час, вышла в зал, увидела рояль, ноги её подкосились, и она плавно опустилась на ковер, ничего не понимая.
- Начнём снова двигаться в лауреаты и вообще к вершинам музыкального искусства. - Обнял её Виктор.
- Так я же… - Голос Ларисы сорвался, и она не заплакала, а так разрыдалась, что Сухарев понял, что перебрал с сюрпризом. Надо было её подготовить. Ну, да ладно. Купил уже.
- На днях к нам приедет лучший массажист травматолог. Через месяц твои пальцы будут снова летать над клавишами как бабочки.
- Правда? - Лариса ни с того, ни с сего трижды перекрестилась и всем телом хрупким прижалась к железному туловищу Виктора.
День катился к своей середине. Дворник во дворе сморкался и колол ломом лёд на тротуаре. Сигналили автобусы и грузовики. Мимо окон пролетали длинные, толстые сороки. С элеватора, видно, пролетали. Набрались там сил от зерна и просто прогуливались над городом.
Хорошо в общем начался обычный для жителей Красного города Кызылдалы советский трудовой день.
Как, впрочем, и всегда.
Глава четырнадцатая
- Лара, я побежал. - Сухарев выглянул из прихожей и больше сказать ничего не смог. Лариса стояла у рояля, глядела в стену и гладила коричневую полировку как ребёнка родного. Нежно и осторожно, чтобы ребёнок чувствовал только тепло руки, а не её тяжесть. Со спины видел её Виктор, но понимал, что она тихо, грустно и незаметно для себя плачет.
Он взял ботинки в руку и обулся на площадке. Дверь за собой закрывал так медленно и аккуратно, что петли ничего не поняли и скрипнуть не успели.
- Это я, конечно, перебрал маленько. Надо было с Лариской поговорить вчера. Давай, мол, возьмём рояль. И будешь потихоньку тренировать пальцы. А я тебе найду хорошего терапевта- травматолога. - Сухарев от души постучал себя по темечку. Не было бы шапки, мог и проломить черепок. - Я ей рояль подкинул как старик Хоттабыч. Тут любого кондрашка прихватит. Это всё равно, что просыпаюсь я, а у меня на пузе лежат боевые перчатки Валерия Владимровича Попенченко. Легендарные, как и он сам.
А на них его роспись и пожелание белой краской - «Будешь ты, Витя, чемпионом мира и Олимпийских игр.» Меня бы инфаркт догнал мгновенно. Короче - болван я. Ну, сделал уже. Назад пешка ходить не может. Единственная. А я пока пешка, желающая стать ферзём. Но тут мне пахать, да пахать. И с собой разобраться, и с семьёй, и с Ларой да церковью. Точнее - с Верой. Во, как больно укусила меня священная Библия своими тупыми выдумками и нескладухами.
Добежал он вовремя до церкви, переоделся и тут как раз покойника привезли на отпевание. Сторож хлебного завода преставился. Старый был, маленький, толстенький. Имел шесть ранений. Как дотянул до шестидесяти двух - загадка. Дырья ему пробили на всём теле, считай. Только на спине и заднице ранений не было. Спиной к фашистам не поворачивался. Сухарев его знал неплохо. В пивной познакомились. Дед Мухин в Кызылдалу приехал от безысходности из Барнаула. Не сжился с невесткой, и сын ему сам сказал:
- Ты, батя, езжай в деревню нашу, Квашнино, да живи с дочкой Веркой. Она одна. Лаяться тебе с ней не про что. А мою ты костеришь в хвост и гриву почём зря. За то, что она тебя папенькой не зовет.
Мухин к дочери не поехал. На шею садиться не хотел. Зарабатывала Верка мало учетчицей на зерноскладе. Муж её покинул без объяснений. Просто вышел утром и всё. Жили три года и всё не ладили. Но не погиб, не скончался от инсульта. Его знакомые видели потом в Барнауле весёлого.
Мухин почитал центральные газеты и выловил из них факт существования Кызылдалы, нового города добытчиков редкой алюминиевой руды. Там и устроился сторожем на хлебозавод. Но после смены ночной день торчал в пивной. Там все мешали пиво с водкой. И он научился. А помер на работе. Сел на пол в сторожке, к стене прислонился, когда кровь горлом пошла. Так и преставился. Родственники не приехали. Не знали. А хоронил его хлебозавод. Он же и отпевание организовал. Мухин, дед, крещён был малолеткой и верил в Бога.
- В морге сказали, что осколок от гранаты с места сдвинулся и пропорол артерию. - Объяснил иерею Илие директор завода. - А чего это он стронулся через двадцать три года - не уточнил.
- Отойдем. - Потянул Илию за рукав протодиакон Савелий. Они зашли в ризницу и сели на сундук. Было в запасе минут пять. Гроб устанавливали перед алтарём, а подьячие приносили и раскладывали на амвоне всё, нужное при отпевании. - Ты, отец Илия, когда уже исправно станешь на службу ходить? Безвластие сейчас. Я понимаю. Протоиерея назначат скоро, конечно. Но пока начальства нет - ты Бога - то не гневи. Хочешь - приходишь на службу, не хочешь - так гуляешь как мирской, невоцерковленный. А ты ж пресвитер. Хорошее жалование тебе дадено. Сан серьёзный. Выше моего. А я уж собрался усопшего отпевать. Хотя это твоя работа.
Заутреннюю когда в последний раз вёл? А Литургию Златоуста? С клириками когда работал в этом году? Ни разу. Священник Илия, мне что, доложить о твоём осквернении сана иерея в епархию, отцу Димитрию?
Негоже, брат ты мой во Христе. Ой, глумишься ты над любовью Божьей.
Прости меня, Господи.
Он, покашливая удрученно, поднялся и пошел к гробу.
- Белую рясу и епитрахиль белую не забудь надеть. - Обернулся он на пороге и вышел.
Иерей Илия переоделся и почти побежал. Отпевание уже должно было начаться. Родственники плакали, окружив гроб, жгли свечи, а дьякон Никифор махал кадилом. Пахло ладаном - фимиамом и оливковым елеем, которым другой дьяк окроплял края гроба и руки покойного, связанные ленточкой с крестами на груди. Священник подошел к гробу вовремя и сразу приступил к единой канонической процедуре отпевания или, по церковному, «погребения».
Перед отпеванием - погребением тело усопшего Илия покрыл особым белым покровом - саваном. В знак того, что почивший, принадлежавший к Православной Церкви и соединившийся с Христом в ее святых Таинствах, находится под покровом Христовым, под покровительством Церкви, которая до скончания века будет молиться о его душе. Покров этот украшен надписями с текстами молитв и выдержками из Священного Писания, изображением крестного знамени и ангелов. Бумажный венчик с ликами Иисуса Христа, Богоматери и Предтечи Господня Иоанна, с надписанием «Трисвятого», аккуратно уложил он на лоб почившего, как символ венца победы.
Венчик напоминает всем, кто у гроба, о том, что подвиги христианина на земле в борьбе со всеми страданиями, искушениями, соблазнами и страстями кончились, и теперь он ожидает за них награду в Царствии Небесном. В руки Илия вложил погребальное Распятие и текст разрешительной молитвы. На руки покойного поместил небольшую икону Спасителя,
Все молящиеся держали в руках горящие свечи. Свет - символ радости и жизни, победы над мраком. Это выражение светлой любви к усопшему и теплой молитвы за него. Свечи напоминают верующим о тех свечах, которые держат в пасхальную ночь, означая Воскресение Христово. На отдельно приготовленный столик возле гроба протодиакон поставил в большой чаше поминальную кутью. Со свечой посередине. Гроб до конца отпевания был открытым.
Служба погребения состоит из многих песнопений. Все их священник Илия давно знал наизусть. В них кратко изображается вся судьба человека. Основная мысль всех заупокойных молитв напоминает, что за нарушение первыми людьми, Адамом и Евой, заповеди Творца каждый человек снова обращается в землю, из которой был взят, но, несмотря на множество грехов, он не перестает быть образом славы Божией, а потому Святая Церковь молит Господа, по Его неизреченной милости, простить усопшему грехи и удостоить его Царства Небесного.
В конце отпевания, прочитав Апостола и Евангелие, иерей Илия сказал разрешительную молитву. Этой молитвой усопший избавляется окончательно от мучивших его земных испытаний и грехов, в которых он покаялся или которые не мог вспомнить на исповеди, и усопший отпускается в загробную жизнь почти святым. Светлым и примиренным с Богом, и с живыми ещё ближними.
Час и двадцать минут длилось отпевание, в конце протодиакон подал Илие мешочек с землёй, и священник посыпал её на саван, изобразив на нём большой крест. Землю сыпал он в храме, поскольку не планировал ехать на кладбище. Так всегда делают. Отпевали в храме - к могиле священник может не ходить. Покойника вынесли, и все церковники пошли в трапезную, чтобы причаститься «кагором». Мероприятие затянулось, поскольку «кагором» церковь запаслась минимально на три жизни здесь и на одну вечную - там. Говорили, ясное дело, о Боге и о просветлении собственных душ от любви к нему и от любви его к ним.
Отец Илия точно так же потянул за рукав белой рясы протодиакона Савелия.
- Отойдём?
Они вышли из трапезной, Илия привычно взял наперсный крест Савелия и потёр его ладонями. После чего сказал с хитрой рожей и интонацией, с которой Савелий до отпевания его отчитывал.
- Вы, батюшка, пошто ударили в челюсть дьяка Зосима запрошлым днём? Трудницы мне пожаловались. Младших саном так нельзя обижать. Он разве виновен в том, что должен подгибаться под ваше преосвященство? Нет! Просто годами не вышел. До сана Вашего не дорос по молодости. Мне как доложить об этом протоиерею Зарайскому Димитрию? Сказать, что Вы нечаянно зацепили скулу дьяка? Ну, шел мимо, размахивал руками и задел ненароком. Или отомстили за что, а?
- Так он меня в храме при пастве да под иконами святых сукой назвал, падалью продажной. Гадёныш! Я если и доложу куда надо правду, так не продажно. Бесплатно.
- Так он же про Вас тоже правду сказал. Сука Вы, батюшка, ещё та! А за правду разве достойно Вам, батюшка, рыло портить сослуживцу, служителю Христову? Сука Вы и есть. Стукач и дружок псов из КГБ. Я бы Вас, святой отец, не будь мы в облачении сановном, уронил бы в нокаут минут на пятнадцать. Челюсть бы пришлось вправлять у хирурга. У нас нет такого. В Зарайск надо ехать. Заодно и настучите на меня Димитрию после операции. Как Вам предложение? Идём, переоденемся в штаны и драповые пальто, да пошли на улицу. Там моё предложение и вступит в силу, если Вы, конечно, не баба трусливая.
- Идите, отец Илия, с миром. - Протодиакон побледнел, хотя «кагора» залил за ворот рясы полторы бутылки. - Я пошутил насчёт протоиерея Димитрия. Ничего я докладывать про Вас и не помышлял. И перед мальцом сейчас пойду извинюсь. Погорячился я. Лукавый натравил, кипеть ему в смоле! Дай бог Вам милости воистину!
- Ну, проехали. - Илия отпустил крест, который чувствительно ткнул Савелия в ребро. - Короче - мне сейчас в Зарайск надо срочно. Не к начальству нашему, не бойтесь. Вечернюю службу отработайте за меня, ладно? А я потом возмещу. Отслужу заутреннюю вместо Вас.
Он похлопал протодиакона по большому животу и пошел переодеваться. А через полчаса забрал с работы воришку Шелеста, и они побежали на автовокзал. Надо было успеть в психдиспансер. Дежурный врач, конечно, и ночью будет. Но найти надо специалиста, который бы объяснил Виктору - что у него с мозгами творится.
Пока Сухарев торчал в очереди за билетами, Коля Шелест побежал в сортир на улице. Ехать - то далеко. А вернулся с такой довольной мордой, будто облегчился раз пять и в следующий раз сортир навестит через неделю, не меньше.
- Чего расцвёл как фиалка в горшке на окошке? Месяц не удавалось опростаться? - Подколол Сухарев.
- Я это, как его…- Шелест подтянулся на руках, прицепившись в прыжке к Сухаревскому плечу, и рот его прижался к уху Виктора. Радостным шепотом он доложил.
- Я снизу из-под автобуса «запаску» свинтил и укатил, закопал в сугроб за вокзалом. Вернёмся- заберём. Я его продам и инвалидам войны в пивной куплю ящик водки. Как раз хватит.
- Бегом, блин, сбегал и прикатил обратно. Болты не выкинул? - Виктор сделал страшное лицо. - Ты куда едешь? От воровства лечится или, наоборот, повышать воровскую квалификацию? А лопнет по дороге колесо на передке? Дорогу до Зарайска помнишь, насмерть убитую? И ты нас всех на себе понесёшь или толкать будешь «ПаЗик»?
Шелест схватился за голову, обматерил себя безжалостно и улетел. Минут через десять Сухарев услышал его звонкий голос от шоферского приоткрытого окна.
- Эй, дядя! Тебя кто учил запасные колёса прикручивать? Отвалилось. Ключ есть на двадцать два?
- А как он его без ключа сам отвинтил? - Задумался Виктор. - Ну, надо же! Уникум! В музее его показывать или в цирке ему выступать!
Повесили Шелест с шофёром колесо обратно. Водитель сел в кабину и долго бормотал одно и то же.
- Так и руль отвалится сам, и педаль тормоза. Мотор выпадет, вот падла - механик. В рейс машину не готовит как надо. Вернусь- съем его вместе с отвёртками, ключами и насосом. Бестолочь.
Ну, а потом тронулись и до Зарайска доплелись без нежеланных неожиданностей.
- Ты нам в Затоболовке останови. - Попросил шофёра Сухарев. - Поближе к психдиспансеру. Как раз мимо поедем.
- Вот я тоже скоро сдурею в этой пропасти - Кызылдале. Чего пёрся сюда из Читы? - Водитель почесал затылок. - Хотя… Я, понимаешь, там на молоковозке рулил. Три года назад летом сто пятьдесят с корешами в гараже выпил и въехал прямо в киоск угловой. В «союзпечать» Он, слава богу, закрытый был. Но погубил я в крошки финскую конструкцию дохлую, газеты и журналы все порвал, папиросы с сигаретами подавил и детские игрушки. Их там попутно продавали.
Ну, на пять тысяч рубликов точно наказал страну родную. А это года три общего режима под Воркутой. Я машину бросил, домой заскочил, собрал чемоданчик, деньги жена из мешочка достала, он у нас под новенькой половой доской, не прибитой, заныкан. И я к дядьке своему забежал домой посоветоваться - куда смыться пока не началось. Он сказал - в Казахскую ССР ехать. Там на севере - глухомань. Никто не найдет.
Я взял билет на самолёт до Челябинска. Оттуда в Зарайск. Из него - в Кызылдалу. Жена через месяц приехала с дочкой и сыном. В автобусном парке народу не хватало. Мне сразу квартиру дали. Не спрашивали - чего я припёрся. Живу. Привык. Жена привыкла. Детям только не больно нравится. Аттракционов нет. Кино крутят одно и то же по два месяца. Ну, ничего. Года три ещё, да в Чите забудут про моё приключение. Вернёмся.
- Не боишься рассказывать? - Засмеялся Виктор, стоя у передней дверцы. - А ну, как донесём властям?
- Я тебя знаю. - Тихо крикнул шофёр. - Ты священник. Мы с моей женой к вам всегда ходим молиться Христу Спасителю, чтоб простил грех. Священник коммунистам меня не сдаст.
- Крещёный? - Спросил его Коля Шелест.
- А то! - Удивился водила. - В наших краях нехристей нет. Не выгрызла компартия. Далеко, наверное. Поэтому. С детства я крещёный.
- Так и приходи ко мне дня через три. Исповедуйся лично мне, посреднику Господа. Он и отпустит тебе все грехи через священника доверенного. Зовут меня в храме иерей Илия. Не забудь. Найдешь. - Сказал Сухарев.
- А точно отпустит? А то совесть доедает меня уже. Я с тех пор капли в рот не взял.
- Отпустит. Обещаю. - Виктор улыбнулся. - Вот здесь тормозни.
Если на психдиспансер глядеть издали, не зная, что это - можно было как угодно подумать. Ну, может быть, это крупный детский сад. Или музыкальная школа. Ну, в крайнем случае - областной Дом торжеств. Свадьбы тут гуляют, праздник Урожая отмечают, танцуют вечерами без причин для удовольствия под духовой оркестр. Лечебница для тронутых душевными болячками была двухэтажной. Покрашена радостной розовой краской и ярко- зелёной крышей жестяной покрыта.
Вокруг - низенький забор из штакетника. Причём узкие доски раскрасили разными яркими цветами. От красного до небесно-голубого. Ворот не было. Только широкая дыра между штакетником. Чтобы «скорая» могла проехать и любой грузовик с продуктами или лекарствами. Во дворе разбегались веером от входа и дороги асфальтовые тротуары, а между ним росли сосны, густые маленькие ели и голые зимой берёзы, яблони и клёны. Праздничный экстерьер слегка портили решетки на всех окнах, но и их покрасили в тон стёкла. Не будешь приглядываться - не заметишь решеток.
Вокруг больницы беспорядочно настроили от шоссе до берега реки много чего ещё. Голубая длинная баня имелась там с трубами из калёного кирпича. Вдоль неё стояли парковые гнутые скамейки для отдыха после парной и истязания мочалками из куги, которые запросто можно бы использовать как тонкие напильники в мастерских.
Баню ни с чем перепутать нельзя никак. Вокруг неё на рыбацких стульчиках сидели мужички в фуфайках и тётки в разных шубах. Перед ними на клеёнках красовались берёзовые веники. Дубы в Зарайске не росли, пихта тоже, о можжевельнике местные и не слышали сроду, а больше и париться-то никто не знает, чем. Но берёзовых на продаже было столько, что отлупить ими можно было бы половину населения, если суметь разом втиснуть его в парную.
А рядом с диспансером, расписанным под игрушку для развлечения грудных детишек, возвышалось трёхэтажное серое бетонное сооружение, которое прибрала к рукам районная милиция. Смотришь на него и уже боишься даже без билета в автобусе прокатиться. И если тебе хотелось подсознательно пошалить, сделать самый малюсенький противоправный поступок, ну, ветку сломать на клёне, то, глянув со стороны на милицию, ты, наоборот, пойдешь на центральную улицу и переведешь благородно пару- тройку бабушек через дорогу. Страшно смотрелась милиция и одним своим видом сильно снижала уровень преступности.
Виктор с Шелестом записались на приём к психиатру высшей категории, которого выгнали из московской больницы имени Кащенко за употребление спирта в рабочее время, от чего он почти ничем не отличался от параноиков и даже дебилов. В Зарайске спирт он пил только после трудового дня, смывая с души следы общения с пациентами. Душа у него была чувственной и жалостливой. Не пил бы спирт - мог сдуреть. Потому, что общался с контингентом ласково, а контингент чувствовал себя абсолютно здоровым и оскорблялся, что профессор Салов с ним сюсюкает как с детишками из младшей группы детсада.
Коля Шелест повторил доктору всё, что доложил Господу на исповеди. Доктор Салов вызвал по внутреннему тётку с широкими, как у Вити Сухарева плечами, и сказал:
-Клептоман. И чтоб через пару месяцев он без спроса даже хлеб в столовой не мог взять. Понятно выразился?
- Через месяц, гарантирую, он собственную пижаму без спроса не сможет надеть. - Сказала томно тётка, взяла Колю под руку и увела в неизвестность с решетками и дверьми, которые открывались личным ключом врача или медсестры, похожим на рукоятку для запуска мотора старого грузовика.
- Ну, с...- Профессор внимательно и пугливо оглядел огромного Сухарева.- Вы - то, батенька, здоровы. Мне даже смотреть вас нет смысла. Так видно.
- Ошибаетесь, доктор. - Замялся Виктор. - Со мной вот какая хрень творится.
И за два часа он пересказал профессору и сны свои, и мысли о нездоровье головы.
Доктор Салов откинулся на спинку кресла и без эмоций глядел в потолок.
- А чего ему особо подпрыгивать - то? - Сухарев глядел на доктора Салова с закономерной жалостью. - Ему каждый день психи столько плавленого свинца в уши льют, что он уже и не помнит, как менять выражение лица с никакого хотя бы в злое.
- Я вот что подумал. - Очнулся доктор так же быстро, как и в себя провалился. - Вы, значит, голос Разума до Кызылдалы не слышали и про всякие премудрые вещи философские не размышляли?
Они, Виктор, у вас не бредовые, размышления. Они научные. Я состою в Академии наук СССР член - корреспондентом. Оттуда не выгнали пока. С учёными много о чём говорил. Не только о психиатрии. Так вот - у Вас в мозге явно чувствуются следы постороннего вмешательства. Хорошего, причём. Он у вас совершенствуется.
То есть не просто пополняется информацией, а вот именно получает откуда - то извне высокую способность всё верно анализировать и всё трактовать именно близко к истине, абсолюту, который неопровержим. И голос этот - не человеческий. Вот что я понял. Хотя в потустороннее не верю и в абсолютный космический разум верю осторожно очень. То есть допускаю, что Разум Всеобщий может быть. Но тут, в Вашем случае, вмешательство положительное прослеживается явно.
Придумать такое нельзя. Присниться оно тоже не может. Это что - то другое. Поэтому предлагаю поговорить с учёными нашими. В Зарайске преподают учителям, будущим философию профессора, высланные из Москвы в войну. Они обратно решили не возвращаться. Это Дорохов и Маслов. Я сейчас им позвоню. Встретитесь и, возможно, они предположат нечто реальное. Но к психиатрии Ваш вопрос никакого отношения не имеет.
- Я на слово Вам верю. - Улыбнулся Сухарев. - Но у Вас же есть тесты специальные. Проверочные. Может, прогоним их через мою голову?
Профессор Салов, шестидесятилетний, не очень хорошо ухоженный мужчина с продольной лысиной от лба до шеи, покрасневшим с помощью длительного питья спирта носом, толстый от груди до бёдер, но с худыми руками и ногами, коротким кривыми пальцами - сам был похож на больного. Не паранойей, конечно, ну, может у него кишечник плохо работал или сердце сбивалось с ритма здорового. Дышал он глубоко и сипло. Говорил, с трудом выдувая внутренним воздухом слова.
- Вот Вам, Виктор, четыре основных теста. - Он достал из ящика стола скоросшиватель, из которого вынул несколько листов, отпечатанных в типографии. Там кроме букв были диаграммы и рисунки всякие. - Это для шизофреников тесты. Они голоса слышат, видят разные нелепые сущности и не сомневаются, что всё услышанное - правда и сущности, похожие на расплывшиеся привидения - настоящие.
Стал Сухарев отвечать на вопросы с листков и пересказывать смысл картинок. Полчаса на это ушло.
- Не… Ничего нет близко. - Выдохнул профессор. - Вы здоровее меня и наших психиатров. Полноценный развитый человек с прекрасным мозгом. А Бог, извините, с Вами не разговаривает? Вы его голос слышали?
- Никогда. - Виктор с удивлением глянул на психиатра. - А, действительно, почему? Я священник. От его имени грехи людям отпускаю. Но он сам мне ни одного слова не произнёс. Как, например, людей на праведный путь наставлять? Может я что-то не так делаю. Нет, со мной не говорит он. А тот, кто говорит - явно не Господь. Потому, что сам смеётся над Библией и находит в ней натуральные ляпы, ошибки да путаницу с враньём. И над Богом смеётся.
Над отцом Иисуса. Да и Христа ругает. Не стесняется. Примеры из библии приводит, где Иисус врёт, рассказывает, что он не с любовью к нам относится, а готов мечом покарать всех, кто его не любит и раздор между родными готов всегда провоцировать, чтобы отец был против сына, дочь против матери и свекрови. Специально мучения - испытания всем даёт с радостью и любовью. Не станет Христос опускать себя даже в моих глазах. И отца не сдаст. Чтоб боги себя ругали за злобу и враньё? Это ж абсурд. Как потом в их святость верить?
А самое главное - то в чём! Всё про него в Библии рассказывают апостолы. Один одно говорит, другой - противоположное. А сам он ни строчки почему- то не написал. Ни в библию, ни на заборе каком-нибудь. И отец Иисуса одному только Моисею про создание мира рассказывал. А народа тогда уже много было. Плодились, блин, и размножались. Хотя мог бы он и сам запросто книжку написать.
Бог он или кто? Ему же это - раз плюнуть. Он целый мир за шесть дней слепил. А написать об этом - слабо ему было или как? Минуты две бы заняло всего - то.
Вот Голос Разума насмехается над божественной троицей, а никто его не наказывает, не карает. Не могут? Или им по фигу? Христу конкретно? Да вряд ли! Он свою славу охраняет как золотой прииск. И верующие все его славят. Библию - то если и читают, то особо в путаницу, враньё и злость Христову не вникают. Не видят этого. Да и зачем?
- Верно говорите. - Кивнул профессор. - Ну, так я звоню философам?
- Конечно. - Сухарев поднялся, поправил на себе пальто и шапку надел. - Иначе - какого я сюда пёрся? Надо выяснить - что со мной. Ведь если что- то есть, то оно есть. Я же не выдумываю. Вот послушайте, что мне Голос Разума вселенского сказал однажды.
-Запомни, Виктор, мысли этого мудреца. - Сказал он - Они честнее и важнее библейских сказок:
«Научитесь познавать людей: познание людей удобнее и нужнее, нежели познание богов.
Народы! Старайтесь прежде иметь добрые нравы, нежели законы: нравы суть самые первые законы.
Не будь членом ученого общества: самые мудрые, когда они составляют общество, становятся простолюдинами.
Не возвещай истину на местах общенародных: народ употребит ее во зло.
Не пекись о снискании великого знания: из всех знаний нравственная наука, может быть, есть самая нужнейшая, но ей не обучаются.
Не поднимайте пыли на жизненном пути.
Не почитай знания за одно с мудростью.
He просите у богов ни дождя, ни вёдра: боги не принимают во всем этом участия. В Природе все управляется неизменным законом.
Ничему не удивляйся: удивление произвело богов.
Одному только разуму, как мудрому попечителю, должно вверять всю жизнь.
Порядок да будет твоим божеством! Непрестанно воздавай ему сердечное служение: порядок есть союз всех вещей. Сама природа через него существует».
- Это говорил Пифагор! - Сухарев снял шапку и приложил её к груди - Вы проверьте, если найдёте где. Я повторил слово в слово. И сам долго думал над простыми, как кажется, словами. Но ведь это мудрая истина! Только вот я не знаю никакого Пифагора! Потом, после сна и Голоса Разума Вселенной, в библиотеку пошел. Выяснил. Его уже тогда народ понимал, как познавшего суть бытия философа, как полубога, совершенного мудреца, наследника всей античной и ближневосточной науки, чудотворца и мага. Пифагор после сорока лет покинул родной остров Самос. Он путешествовал, побывал в Египте и Вавилоне и был посвящен в различные древние тайны и мудрость, которые считались не земными, а имели происхождение от бесконечного разумного пространства
В южноиталийском городе Кротон он создал строго закрытое общество своих последователей, уже при жизни почитавших его как высшее существо. Это было этическое братство, большое, имевшее целью нравственное обновление и очищение воззрений на мир людей и жизнь как таковую с этических и нравственных позиций.
Пифагорейцы принимали шарообразность земли в 400 году до нашей эры. Раньше Коперника, значит. И ее движение вокруг центрального огня - источника света и тепла - Солнца, тоже Пифагор и товарищи определили. «Вокруг него же движутся и другие светила, которые производят при этом музыкально-благозвучный шум, так называемую «гармонию сфер».
Пифагорейцы признавали бессмертие души и ее постепенное очищение или «катарсис», ну, и постижение музыкально-числовой структуры космоса.
- Сухарев сел на стул и смотрел на профессора, Он ждал, что Салов засмеётся и отшутится.
- Я же ничего этого не знаю. - почти закричал Виктор. - Про Пифагора во сне услышал впервые. Но теперь, получается, что я это крепко знаю! Знаю, понимаете!? Проверил в энциклопедии библиотечной. Да! Всё так и есть! Я потому к Вам и приехал. Здоровый ум не может знать того, что не изучал! Это же козе понятно! И вот таких примеров - куча.
В меня зачем-то вкладывают лучшее, что уже постиг разум людей и готовят явно к тому, чтобы я передавал народу неизвестные миру исключительные истины космоса и вселенской Гармонии. Вы бы куда побежали от таких нападок со стороны на Вашу голову с мозгом? Правильно! В дурдом. Вот и я к вам поэтому же…
- Профессор покарябал концом ручки лоб и неожиданно выдавил из себя таившееся внутри откровение.
- Что Бога нет, извини, Виктор, я знаю не как психиатр, а как учёный. Что есть вселенский Высший разум - слышал от философов. Он правит гармонией и устраняет её нарушения, такие как у нас на Земле. Я им верю. Не пойму только - с чего такая уверенность. Его, Разум, надо через кого- то передавать здесь. Чтобы доносил суть, абсолютную, истину, земной человек. Такой, как все. Пифагоров сейчас нет. А заблуждений у народов Мира - тьма. Та же вера в богов, извини. Ни при священнике будь сказано.
Безнравственность, невежество, дефицит благоразумия и эстетическая да этическая скудость. Страшно. Мир тихо гниёт. Не там, у буржуев. Всюду! Если Космос выбрал хоть сотню человек на земле, через которых хочет внести исправления в разрушенную гармонию, то сотня эта справится. И Вы, Виктор, справитесь. А вот как - это вам объяснят Дорохов и Маслов, мудрые ребята. Философы, природой созданные. Я их хорошо знаю. И часто с ними разговариваю о неведомых людям вещах, делах и событиях. Звоню им! Всё!
Прошел час, и Сухарев с Масловым и Дороховым уже пили чай в кабинете Маслова, увешанном копиями рисунков Леонардо да Винчи, Аристотеля и Теслы, который, оказывается, не только уникальным технарём был, но и философом не стандартным для тех времён. Сухарев поразился уже без выдающегося трепета, что знает и Леонардо, и Теслу, их рисунки и чертежи.
Профессорам он подробно рассказал о своей жизни, быстро и странно изменившейся именно в Кызылдале. Не меньше трёх часов говорил. После чего Дорохов написал на листке два телефона и отдал Сухареву.
- Вот наши номера. Я - Иван. Маслов - твой тёзка. Всё, что слышал раньше во снах - рассказывай всем. Всё, что ещё услышишь - говори нам сначала. По телефону. И потихоньку отходи от Бога. Это блажь и сумасшествие. Массовое помешательство. А вот почему ты видишь эти сны именно в Кызылдале - послушай Витю Маслова. Он это место ваше знает. Всё там объездил с приборами, измерителями всяких полей, волн и излучений. Работай с нами. Помогай. Мы сами занимаемся установлением контакта с Космосом и Высшим Разумом. И такой как ты, избранный Вселенским управлением, нам нужен позарез. Я пошел к себе, а вы тут болтайте.
- Смотри, тёзка. - Маслов достал из шкафа тонкую книжку и аккуратно уложил её перед глазами Сухарева.
Книжка называлась «Тургайский прогиб» Авторы - Виктор Маслов и Иван Дорохов. Издательство «Мир» Москва.
- Кызылдала - это Тургай. - Маслов поднял вверх указательный палец. - А тургайский прогиб идет от южного Урала дальше вашего городка и вбок почти до Аральского моря и пустыни «кызыл -кумы». Это, Витя, крайне аномальная зона. Не нормальная, как вокруг, а таинственная. Здесь есть много того, чего, казалось бы, не может быть. Всё в тайнах и необъяснимых пока странностях.
Готов начать читать? Книжка тонкая, но читать её надо долго. И карты внутри изучать. И меня слушать. Я десять лет Тургайский прогиб исследую. В этой земле и в воздухе есть кусок Бесконечности. Точнее - её отражение. Зачем? Для кого и почему - хочешь знать?
- Очень - Выдохнул Сухарев.
-Ну, тогда слушай.
И началось то, что ни в сказке сказать, так как нет таких сказок, ни пером описать, поскольку пока не ясно - что именно надо добавить к уже написанной, крайне редкой и подозрительно загадочной книге «Тургайский прогиб».
Продолжение следует...
Автор: Станислав Малозёмов
Источник: https://litclubbs.ru/articles/37822-otkuda-ja-idu.html
Содержание:
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: