ПРИЗРАКИ ЗАМКА ХРАПОВИЦКОГО. Семь мистических историй
Максим Викторович Стрельцов, профессор консерватории и эксперт в истории русской музыки приехал в Муромцево с конкретной целью — изучить детали знаменитого оркестра Храповицкого.
Согласно историческим свидетельствам, Владимир Храповицкий создал музыкальную школу для крестьянских детей и сформировал оркестр, который в дальнейшем стал известен далеко за пределами Владимирской губернии. Говорили, что исполнители были настолько виртуозны, что их приглашали играть в Москве и Санкт-Петербурге, а сам император Николай II однажды аплодировал им стоя.
Максим Викторович надеялся найти в архивах усадьбы хоть какие-то документы, связанные с оркестром, — нотные записи, программы концертов, может быть, даже дневники самого Храповицкого или кого-то из музыкантов. Такая находка могла бы стать настоящей сенсацией.
Михалыч, пожилой сторож музея-усадьбы, провёл его по доступным помещениям замка и указала на небольшое кирпичное здание в глубине парка.
— Вот здесь была музыкальная школа. К сожалению, сейчас туда нельзя попасть, так как перекрытия в аварийном состоянии. Но если вам интересно, в архиве есть несколько фотографий этого помещения, сделанных до революции.
Фотографии оказались бесценным материалом: просторный светлый класс с высокими потолками, ряды деревянных пюпитров, на стенах — портреты композиторов. На одном из снимков запечатлена группа мальчиков со скрипками в руках, а рядом с ними — сам Владимир Семёнович Храповицкий.
— А сохранились ли какие-то документы, письма, дневники по этой школе? — спросил Максим Викторович.
Сторож вздохнул:
— Почти ничего. После революции усадьба была разграблена, большая часть библиотеки и архивов утрачена. Что-то, возможно, осталось в частных коллекциях, но следы теряются во времени. Впрочем... — он задумался. — Есть одно место, которое ещё не полностью исследовали. В западном флигеле замка есть комната с заложенным входом. По плану, там могла находиться часть библиотеки. Если хотите, я могу показать вам, но предупреждаю — там весьма небезопасно.
Естественно, Максим Викторович не мог упустить такую возможность. После обеда, вооружившись фонариками, они с Михалычем проникли в западный флигель через временный проход, оставленный реставраторами.
Комната с заложенным входом оказалась небольшим помещением с остатками стеллажей вдоль стен. Книг, как и ожидалось, не было — только пыль, паутина и обрывки истлевшей бумаги. Максим Викторович прошёлся по комнате, тяжело вздыхая: по всюду лишь разруха – ничего интересного. Однако, заваленный камнями и обломками деревянной полки угол, всё же привлёк его внимание. Интуиция не подвела. Раскидав мусор, профессор обнаружил сюрприз — чудом уцелевший небольшой кожаный сундучок с металлическими уголками.
Внутри сундучка, завёрнутые в промасленную ткань, лежали нотные тетради — десятка полтора, в кожаных переплетах, с вытесненным золотом гербом Храповицких на обложке.
— Невероятно! — воскликнул Максим Викторович, бережно перелистывая хрупкие страницы. — Это же партитуры для оркестра! И, судя по всему, авторские произведения, а не просто копии известных работ.
На первой странице каждой тетради было написано имя: «Владимир Храповицкий». Ниже — название произведения: «Сюита для струнных и духовых», «Пейзажи Муромцево», «Симфония памяти *** (имя было тщательно замазано)», «Ноктюрн «Соната для звезды»...
— Это сенсация! — пробормотал профессор. — Никто не знал, что Храповицкий сам писал музыку. Эти произведения должны быть изучены… исполнены...
Михалыч осторожно заметил:
— Будьте осторожны с этими материалами. В них может скрываться нечто... необычное.
— Необычное? — переспросил Максим Викторович. — Что вы имеете в виду?
Сторож замялся:
— Да тут всякое происходит: то люди пропадают, то мерещися невесть что. Я сам слышал однажды непонятно откуда, доносящиеся звуки оркестра. Пошёл на звук. Но стоило приблизиться, как музыка затихла.
Профессор скептически улыбнулся:
— Не беспокойтесь, я не суеверен. А что касается призрачным звукам — уверен, этому есть рациональное объяснение. Акустические особенности местности, ветер, играющий в ветвях деревьев...
Сторож на это высказывание только неопределённо покачал головой.
- Как знаете, - произнёс он. – Дело ваше.
В тот же вечер, поселившись в гостевом домике неподалёку от усадьбы, Максим Викторович приступил к изучению найденных партитур. Музыка оказалась сложной, новаторской для своего времени, с необычными гармониями и ритмическими структурами. Особенно его заинтересовала симфония с замазанным посвящением — в ней чувствовался глубокий личный трагизм, почти отчаяние в некоторых пассажах.
Работая с нотами, профессор не заметил, как наступила полночь. Он откинулся в кресле, потёр уставшие глаза и решил выйти на свежий воздух перед сном.
Ночь была безлунной, но ясной, усыпанной звёздами. В воздухе пахло сосновой хвоей и влажной землёй. Максим Викторович неспешно шёл по зарослям, наслаждаясь тишиной, как вдруг услышал... музыку.
Сначала он решил, что это слуховая галлюцинация после долгих часов работы с партитурами. Но звуки становились всё отчётливее: скрипки, виолончели, духовые, создающие сложную мелодическую структуру.
С замиранием сердца профессор узнал произведение — та самая симфония с замазанным посвящением. Он мог поклясться, что в лесной тишине звучал настоящий оркестр, не менее двадцати инструментов, играющих в совершенной гармонии.
Звуки доносились из старого здания музыкальной школы. Забыв о предостережениях сторожа, Максим Викторович поспешил туда.
Здание школы темнело среди деревьев, с выбитыми окнами и местами провалившейся крышей. Но, приблизившись, профессор с удивлением увидел, что в окнах мерцает мягкий свет, словно от зажжённых свечей.
Дверь, которая днём была заколочена досками, теперь оказалась приоткрытой. Музыка, доносившаяся изнутри, звучала отчётливо, каждая нота слышалась кристально чистой в ночном воздухе.
«У меня слуховые и зрительные галлюцинации от переутомления», — подумал профессор.
Но любопытство пересилило рациональные доводы. Максим Викторович осторожно толкнул дверь и вошел внутрь.
То, что он увидел, не поддавалось никакому рациональному объяснению. Полуразрушенное днём помещение теперь выглядело совершенно новым, как в те времена, когда школа только открылась: целые стены, обтянутые тканью для лучшей акустики, деревянный пол, блестящий от полировки, ровные ряды стульев.
И оркестр. Два десятка мальчиков в строгих костюмах, с удивительно серьёзными лицами, играли на инструментах с таким мастерством, которое и не снилось многим взрослым музыкантам. А перед ними стоял дирижёр — высокий мужчина во фраке, с горделивой осанкой. Его лицо показалось профессору знакомым — неужели сам Храповицкий?
Но самым странным было то, что Максим Викторович видел эту сцену словно сквозь тонкую вуаль тумана — все фигуры были слегка прозрачными, сквозь них проступали очертания разрушенных стен настоящего здания.
Никто из музыкантов не обратил на вошедшего никакого внимания, словно его не существовало в их реальности. Они играли, полностью погрузившись в музыку, лишь изредка поглядывая на дирижёра.
Профессор застыл у двери, боясь пошевелиться, почти не дыша. Когда адажио растаяло в воздухе отзвуками заключительных нот, дирижёр опустил руки:
— Превосходно, господа. Особенно виолончели во втором пассаже. Алексей, браво!
Один из мальчиков, совсем юный, с копной русых волос, смущённо кивнул.
— А теперь, — продолжил дирижёр, — давайте попробуем новую партитуру.
Он достал из папки нотные листы, которых Максим Викторович не видел среди тех, что были в сундучке. Мальчики с видимым интересом склонились над новыми нотами. На лице одного из них отразилось удивление:
— Владимир Семёнович, но здесь невозможная последовательность! Никто не сможет это сыграть!
Храповицкий улыбнулся:
— Ты недооцениваешь себя, Петя. Эта последовательность не просто возможна — она необходима. Взгляните на такт перед репризой...
И тут он внезапно замолчал и повернул голову к двери, глядя прямо на оцепеневшего профессора. Мальчики проследили за его взглядом.
— Здравствуйте, — произнёс профессор дрожащим голосом. — Вы... вы меня видите?
— Разумеется, — кивнул Храповицкий. — Вам понравилась музыка, верно?
— Д-да, — запинаясь, ответил Максим Викторович. — Она удивительна. Я никогда не слышал ничего подобного. Но... как это возможно? Вы... вы...
— Это моё последнее произведение, «Реквием памяти Елизаветы». Запомните мелодию, запишите её, когда вернётесь. Пусть она прозвучит.
— «Памяти Елизаветы»... — повторил профессор. — Это та самая симфония с замазанным посвящением?
Лицо графа исказилось болью:
— С Елизаветой нас связывало нечто большее, чем дружба... А потом, когда она исчезла... Я так и не узнал, что с ней случилось. Эта музыка — мой способ сохранить память о ней.
Внезапно призрачные музыканты заиграли, словно повинуясь общему порыву. Мелодия была пронзительно-печальной, с нотками отчаяния и в то же время светлой надежды.
Максим Викторович стоял, заворожённый, впитывая каждый звук, каждую ноту, стараясь запомнить последовательность аккордов. Он не мог понять, сколько времени прошло — минуты или часы, — когда музыка внезапно оборвалась.
Фигуры музыкантов начали таять, растворяться в воздухе. Последним исчез Храповицкий, успев произнести:
— Пожалуйста, сохраните мою музыку. Это всё, что осталось от нас...
Профессор остался один в полуразрушенном здании. Лунный свет проникал сквозь дыры в крыше, освещая пыльный пол и обломки. Никаких следов недавнего присутствия оркестра.
Всю ночь Максим Викторович провёл за письменным столом, лихорадочно записывая партитуру по памяти. Мелодия звучала в его голове отчётливо, словно он всё ещё слышал её наяву. К рассвету работа была закончена — двадцать семь страниц нотной записи, полная партитура «Реквиема памяти Елизаветы».
Через полгода эта музыка впервые прозвучала в исполнении симфонического оркестра Владимирской филармонии. Говорят, что во время исполнения последней части некоторые музыканты видели рядом с дирижёром силуэт высокого мужчины во фраке, а вокруг него — призрачные фигуры мальчиков с инструментами.
Музыкальные критики единодушно признали «Реквием памяти Елизаветы» шедевром, опередившим своё время на десятилетия. А в архивах Владимирского краеведческого музея нашлась фотография молодой женщины с подписью «Елизавета Ч., супруга Храповицкого, 1888 год». Её лицо в точности совпадало с портретом на медальоне, найденном впоследствии в потайной комнате восточного крыла замка — той самой Янтарной комнате, историю которой вы уже прочли.
_________________________________
Продолжение тут - История V. ОРАНЖЕРЕЯ ДУШ