Глава 49
Медленно оборачиваюсь, и взгляд сам собой цепляется за знакомые черты лица. Остолбенев, пытаюсь осознать, что передо мной действительно он. Сердце пропускает удар, а в груди накатывает странное чувство – смесь удивления, раздражения и какой-то непрошеной ностальгии. Гранин же, словно истолковав моё молчание по-своему, расплывается в радостной улыбке и уверенно шагает ко мне.
Подходит слишком близко, нарушая личные границы. Тепло его рук оплетает мои плечи, запах дорогого парфюма ударяет в нос. Аромат терпкий, насыщенный, настойчивый – как и сам Никита. Он тянется губами, намереваясь поцеловать меня, и именно в этот момент в голове что-то проясняется. Осознание лезвием скальпеля разрезает оцепенение. Рывком поднимаю руки, упираюсь ладонями в его грудь и несильно отталкиваю.
– В чём дело, солнышко? – в голосе Гранина звучит искреннее недоумение, но улыбка не исчезает. Он продолжает смотреть на меня, как на любимую игрушку, которая капризничает, но скоро снова окажется в его руках.
Я не сразу нахожу в себе силы ответить. Вглядываюсь в него, оценивая мельчайшие детали: он явно похудел, черты лица стали резче, одежда – дорогая, сидит идеально, волосы тщательно уложены, кожа гладко выбрита. От него веет свежестью, ухоженностью, изысканностью – как будто он не просто вернулся, а специально подготовился к этой встрече, продумав всё до мелочей. Будто не просто явился, а представил себя обновлённой версией – улучшенной, безукоризненной.
– Ой, прости, чуть не забыл, – голос его наполняется мягкостью, но я уже знаю, что это лишь часть тщательно выверенного спектакля. Из-за спины он достаёт огромный букет алых роз и протягивает мне. Лепестки сочные, влажные, роскошные – идеальная картинка романтического жеста.
Но я даже не тянусь к ним. Да, первая реакция – желание взять, почувствовать в руках прохладу стеблей, вдохнуть аромат свежесрезанных бутонов. Но я не девочка, не юная наивная простушка, легко поддающаяся этим старым трюкам. Мужчины всегда так делают: сначала дарят что-то красивое, а потом давят на чувства, умасливают, добиваются своего. Эти уловки больше не работают.
– Здравствуйте, Никита Михайлович, – произношу ровным голосом, тщательно следя, чтобы в нём не было ни капли эмоций.
Он прищуривается, как будто вслушивается в незнакомую мелодию.
– Почему такая официальность, Элли? – усмехается, но в глазах мелькает тень сомнения. – Что случилось за то время, пока меня не было? Забыла меня, да?
Он говорит это с улыбкой, словно шутя, но я вижу, как постепенно эта лёгкость улетучивается. Гранин внимательно всматривается в моё лицо, ловит перемены в выражении глаз, ищет ответ, который его тревожит.
– Что-то с Олей случилось, да? Ну не молчи же! – теперь в голосе звучит требовательность, брови резко сходятся на переносице.
– С моей дочерью всё хорошо, слава Богу, – твёрдо отвечаю.
Гранин выдыхает, качает головой, словно сбрасывая напряжение.
– Напугала, блин, – и вот уже снова его обычное обаяние. Лёгкость, флирт, наигранное раскаяние. Он подаётся чуть вперёд, голос становится мягче, теплее: – Элли, да что тогда с тобой такое? Почему цветы не берёшь? Их нужно поскорее в вазу, а то завянут. Жалко ведь – такая красота пропадёт. А я их через весь город вёз, для тебя старался. Сразу, как с трапа самолёта спустился, сразу в цветочный магазин. Дай, думаю, сделаю тебе приятное.
Я сжимаю губы, борясь с желанием рассмеяться от абсурдности его слов. Как же всё просто в его мире. Цветы, улыбка, несколько тёплых слов – и всё, можно вернуть прошлое. Но он не понимает, что я уже давно не та женщина, которая жила его иллюзиями.
– Вы, Никита Михайлович, зря старались, – мой голос остаётся холодным, ровным, лишённым дрожи. Этот тон – мой щит, броня, которая не позволит ему снова проникнуть в самые уязвимые уголки души. Когда-то он знал, как туда добраться. Но вместо того чтобы бережно хранить этот доступ, он уничтожил его, растоптал без сожалений, словно нечто незначительное. И теперь я не позволю ему снова вторгнуться в мою жизнь.
– Это ещё почему? – Гранин удивлённо вскидывает брови, но в его глазах уже мелькает что-то другое – напряжение, подозрительность. Он изучает меня, словно видит впервые.
– Ты что, нашла мне замену? – голос его меняется, появляется стальная нотка, едва уловимая угроза. Не ревность, нет. Скорее возмущение от того, что что-то больше не принадлежит ему по умолчанию.
Я усмехаюсь, но в этой усмешке нет веселья.
– Слишком грубо сказано и несправедливо, Никита Михайлович, – отвечаю. – Я не находила вам замену, поскольку этот процесс подразумевает поиск чего-то аналогичного. Мне же такой, как вы, простите за прямоту, даром был не нужен.
Он моргает, будто не сразу понимая смысл сказанного.
– Вы бросили меня с дочерью. В который раз уже. Заявили, что у вас есть какие-то свои, более важные дела. Как там сказали? Нужно в себе разобраться? – я наклоняю голову, вспоминая его же слова, с которыми он тогда ушёл, не обернувшись. – А мне требовалось жить дальше. Я поступила, как сочла нужным.
Гранин молчит. Губы его сжаты в тонкую линию. Букет всё ещё в его руках, но теперь он выглядит нелепо – как лишний, ненужный атрибут сцены, которой не должно было быть.
И на мгновение в его глазах мелькает что-то похожее на осознание. Но слишком поздно.
– И как же ты поступила? – кривит рот Гранин.
– Я полюбила достойного мужчину и вышла за него замуж. Теперь у моей дочери есть официальный отец! – чётко, как доклад президенту, выдаю собеседнику прямо в лицо.
Никита молчит, переваривая услышанное. Губы его продолжают кривиться, только теперь не улыбку пытаются изобразить, а дёргаются, словно их охватил мышечный спазм. Может, так оно и есть. Ловлю себя на мысли: психосоматическое состояние господина Гранина мне так же неинтересно, как вообще всё, что с ним связано.
– Кто он? – коротко интересуется Никита.
– Моя личная жизнь, Никита Михайлович, вас совершенно не касается.
Наконец ему удаётся изобразить подобие ухмылки.
– Эй, моряк, ты слишком долго плавал, я тебя успела позабыть? Мне теперь морской по нраву дьявол, – его хочу любить. Так, кажется, в старой песне поётся? – говорит он.
Мне становится интересно: он угадал, что мой муж имеет прямое отношение к флоту, или наобум сказал? Скорее второе, но…
– Ходили слухи, что у тебя какой-то морячок завёлся, – говорит Гранин, стараясь звучать ядовито-насмешливо. – Но я до последнего не верил. А оно, оказывается, правда. Ты даже замуж за него вышла. Что ж… Это предательство я могу простить. Но вот дочь… – он молчит, опять усмехается. – Мою дочь он не получит. Что, признал её официально? Мне наплевать. Я – её родной отец. Он – нет никто. Если думаешь, что просто так отдам – нет. Будет война, Элли!
– В отличие от вас, Никита Михайлович, мой супруг заботится о нашей с ним дочери. Видит её каждый день, читает книжки на ночь, гуляет, играет, – делает всё то, что должны были вы, если бы на самом деле интересовались её жизнью. Но вам всегда было глубоко плевать на дочь. И на меня тоже, если уж совсем откровенно. Вы всегда были заняты исключительно собой, – говорю ему. – А теперь, простите, мне пора домой. К своей семье.
Разворачиваюсь и ухожу. В кабинете, заперев дверь на ключ, позволяю себе начать часто и глубоко дышать, стараясь унять бешено бьющееся сердце. Сумела не подать виду при Гранине, насколько меня взволновало его неожиданное появление, но когда осталась одна, сдерживаться не стала. Хорошо, расплакаться не хочется. Всё-таки жизнь научила быть сильной. Да и с чего слёзы лить? Это бы означало, что я по-прежнему страдаю из-за Никиты. Только вот чёрта с два! Я ничего, кроме равнодушия, к нему не чувствую. Что есть он, что нет… Или обманываю себя? Нет, причина моего волнения лишь в одном: во-первых, не знаю, зачем вернулся. Во-вторых, не хочу, чтобы совал нос в мою жизнь.
Через минут двадцать выглядываю, приоткрыв дверь. Гранина уже нет, а в ведре торчит розовый букет. Мимо проходя, его замечает санитарка. Оглядывается, вынимает.
– Такую хорошую вещь выбросили! – возмущается и уносит. Что ж, пусть дома у неё стоит, радует.
Выхожу, иду к своей машине, подозрительно поглядывая по сторонам. Только бы не Гранин опять! Но Никиты и след простыл. Потому спокойно еду в наш милый уютный дом, который мы с Игорем купили буквально на днях, продав наши квартиры, да ещё супруг добавил свои сбережения. Правда, всё равно, чтобы сделать ремонт, – коттедж был под чистовую отделку, – пришлось взять кредит. Выплатим, зато теперь не нужно ждать, чтобы то купить, за это заплатить.
Домик у нас небольшой, всего 200 квадратных метров. По сто на каждом этаже. Внизу большая гостиная, спальня, – в ней мы поселились с Игорем, небольшая гостевая. Наверху ещё две комнаты. В одной расположилась Олюшка, а вторая… Золотов мне не делает намёков. Но по глазам вижу: он очень хочет, чтобы у нас с ним родился малыш. Наверное, мечтает о сыне, как все мужчины. О наследнике, с которым будет потом собирать макеты военных кораблей и ездить на рыбалку, смотреть парад в Финском заливе во время Дня военно-морского флота…
Возвращаюсь домой, отпускаю Розу Гавриловну. С Олюшкой ждём возвращения нашего папы. Когда он приезжает, ужинаем, а после я веду Игоря на улицу, чтобы посидеть в беседке и поговорить. Сообщаю ему о том, что вернулся Гранин и уже заявил о том, как собирается устроить нам войну из-за Олюшки.
Муж берёт мои ладони в свои, подносит к губам, целует нежно и говорит своим глубоким бархатным голосом:
– Милая, не беспокойся. Этот Гранин ничего нам не сделает. Я об этом позабочусь. Веришь?
Смотрю в глаза Золотова. Этот человек с первой минуты знакомства для меня – символ надёжности. Я за ним не как за каменной стеной, а как окружённая укреплениями Петропавловской крепости, чьи стены никогда не видели ни штурма, ни осады. Потому что за всю их историю ни один враг даже близко не сумел к ним приблизиться.
– Конечно, верю, – отвечаю любимому.
Когда засыпаю, думаю о том, как Игорь собрался противодействовать Гранину. Знаю, что мой муж не тот человек, который смог вы схватить противника, вывезти на катере подальше на Балтику и бросить в море с привязанным к ноге колосником. Просто, дёшево и сердито. Нету тела – нету дела. Значит, действовать придётся законными способами. А какими?
Возникает неприятная мысль: если сам Золотов так не сделает, то не стоит ли мне обратиться к человеку, для которого существует лишь один закон – воровской? Но это уж слишком. Мартын прикажет, – даже просто намекнёт своим подчинённым, и Гранин исчезнет навсегда. Но я так не могу поступить, поскольку, каким бы ни был он… нехорошим человеком, а всё-таки, как ни крути, родной отец Олюшки. Вернее, биологический. «Значит, скорее всего наша война будет развиваться в кабинетах адвокатов, залах заседаний судов и так далее», – делаю вывод и тревожно засыпаю.
На следующее утро ко мне сразу после планёрки влетают Данила с Машей и засыпают вопросами: «Гранин вернулся, ты видела?! Он приходил, нам рассказали! Надолго приехал? Что хотел?! Что ему надо?!» Спокойно им отвечаю, что не знаю, зачем Никита снова в Санкт-Петербурге. Понятия не имею, надолго ли здесь или временно. Но уже успел пригрозить насчёт Олюшки.
– Элли, давай я ему вывеску начищу? – грозно предлагает доктор Береговой.
– С ума сошёл?! – дёргает его за рукав Маша. – Этого только не хватало! Хочешь дать повод Вежновцу тебя уволить?
Данила поджимает обиженно губы. Его героический порыв не был оценён по достоинству. Но всё равно благодарю, отказываясь принять такой «подарок»:
– Пойми, это ведь ничего не решит. Он уже пробовал однажды отнять у меня дочь, но потом сам же от этой идеи отказался. А теперь… нужно понять сперва, на что он рассчитывает. Может, если узнает, кто мой муж, то отступится? – задаюсь вслух вопросом.
– Да что он, псих, что ли, в самом деле, с Героем России бодаться?! – возмущается Данила.
– Может, и да, – флегматично заявляет Маша. – Ты помнишь, он ведь раньше с разными людьми дружбу водил.
– Ты про депутата Мураховского? – напоминаю.
– Да. И не только. Может, теперь Гранин уверен, что ему помогут какие-нибудь влиятельные люди, – рассуждает подруга.
Вздыхаю. У меня тоже есть такие люди, но это же так стыдно – вмешивать их в свои персональные разборки. Одно дело, когда речь идёт о безопасности жизни и здоровья. Но тут, мне кажется, всё можно решить юридическими методами. Ведь Роза Гавриловна, к примеру, – мой главный свидетель. Она в любом суде скажет, что за все годы, пока она помогала мне с Олюшкой, Гранин видел дочь всего несколько раз, на пальцах обеих рук посчитать можно, и никогда с нами не жил. А вот Игорь Золотов – полная ему противоположность.
Да ведь если и саму Олюшку спросить, она же сразу ответит, кто её папа!
Говорю эти мысли друзьям, и они кивают, хоть и вижу, что не совсем согласны. Данила по-прежнему рвётся в бой, Маша его сдерживает и тоже уверена: с Граниным просто не получится. К тому же они ещё не знают, что вернулся он и выглядел, как человек явно с очень хорошим достатком. Откуда бы взяться у него большим деньгам, интересно? Да, ему много чего от родителей досталось. Но ведь не мог он те накопления растянуть на столько лет.
Друзья уходят, а мне становится так тошно на душе, что поневоле думаю, кому бы ещё позвонить, чтобы выговориться. Благо, сегодня в отделении неотложной помощи немноголюдно: на улице с утра зарядил сильный ливень, люди сидят в основном по домам, даже машин на улицах Питера не так много, как в обычный будничный день. К тому же сегодня суббота, я же на работе из-за дежурства. Это докторам Береговому и Званцевой хорошо: их смена закончилась, они едут домой.
Машинально набираю номер человека, у которого всегда есть, что умного мне ответить.
– Доброе утро, Изабелла Арнольдовна, – говорю в трубку. – Как ваше самочувствие?
– Это у Ленина оно… – и дальше звучит грубый синоним слова «плохое», – поскольку тот помер давно. А я ещё ничего, живчик, – смеётся Народная артистка СССР. – Неужто соскучилась по старухе?
– Очень, – отвечаю искренне. – К тому же… проблема у меня возникла. Если позволите, хотелось бы услышать ваш совет.
– Так приезжай, чего тянуть? – удивляется Копельсон-Дворжецкая. Но тут же себя перебивает: – Ах, ну конечно. Ты же на работе. Может, мне к тебе приехать? Хотя нет. Больничный запах не переношу, он хуже керосина. Надышалась им в детстве, аж тошнит. Тогда давай ко мне вечером. Во сколько твоя смена заканчивается?
– Поздно, в девять вечера.
– Всё равно не сплю до утра, баранов в уме считаю, – смеётся Изабелла Арнольдовна. – Жду на поздний ужин. Заодно расскажешь, как свадьба прошла.
– Между прочим, я вас приглашала, – говорю ей с укоризной.
– Терпеть не могу все эти сборища, уж прости старуху, – отвечает она. – Устала я от них за долгую жизнь. Насмотрелась по самые… ну, тебе по пояс будет, – и хихикает коротко. – Словом, жду, – и кладёт трубку.
Воодушевлённый разговор получился, правда. Поговорить с Копельсон-Дворжецкой – это словно из родника живой воды напиться. Я отправляю Игорю сообщение, что после работы поеду к ней в гости. Он коротко отвечает словом, к которому уже привыкла: «Добро». Не «ладно», «хорошо» и уж тем более «Ok», а «добро́». Всегда меня поддерживает, это главное. Ну, Розе Гавриловне, само собой, звоню так же.
Стоит положить трубку, как телефон подаёт сигнал. Сердце сжимается от предчувствия. Отвечаю, и в трубке звучит знакомый голос секретаря Александры Фёдоровны:
– Эллина Родионовна, вас к себе главврач вызывает.
В груди неприятно холодеет.
– Что-то случилось? – спрашиваю, стараясь не выдать волнение в голосе.
Романова понижает громкость до едва слышного шёпота:
– Из комитета по здравоохранению поступила информация… – она словно хочет добавить что-то важное, но внезапно замолкает. Секунду спустя снова говорит громко и формально (видимо, кто-то помешал): – Зайдите, пожалуйста, Иван Валерьевич вас ожидает.
Выдыхаю, пытаясь совладать с эмоциями, и направляюсь на административный этаж. Лифт кажется медленнее обычного. Выхожу, прохожу приёмную главврача, но даже перекинуться парой слов с секретарём не удаётся – вокруг ожидают своей очереди незнакомые люди, лица у них напряжённые.
Едва дверь закрывается, главврач с хмурым выражением лица набрасывается на меня с упрёком:
– Это вы с доктором Граниным всё подстроили?!
Мой новый роман про коллег доктора Эллины Печерской, о начинающих врачах! Бесплатно.
Мой новый ироничный роман про фиктивную жену миллиардера. Бесплатно.