Глава 48
– Жертва нападения. Двадцать три года, ножевая рана, – утро в отделении неотложной помощи начинается, как всегда, с приятных новостей, – сообщает фельдшер «Скорой», когда представляет нового пострадавшего. На каталке мускулистый, – у него разрезана футболка от ворота до пояса, – и высокий парень. Ведёт себя вызывающе, несмотря на повреждение:
– Я не жертва! Тот, другой, жертва! – громогласно объявляет он, размахивая руками, словно итальянец какой-нибудь. – Я что, похож на жертву? – спрашивает меня, когда подхожу и представляюсь.
– Успокойтесь, – призываю его, хоть и понимаю, что такие обращения для него пустой звук. Он слишком наглый, самоуверенный, а ещё, как могу догадаться по толстой серебряной цепи у него на шее и печатке на пальце, – мелкий бандит. Из тех, современных, которые выросли на американских боевиках и строят из себя крутых уличных гангстеров. Ещё обожают громко слушать русский рэп, бессмысленный и беспощадный. Такой, в котором про «тёлок», «тачки», «стволы», плохих правоохранителей, любовь к запрещённым веществам и прочее.
– Дайте мне встать! – требует пострадавший и пытается усесться, но доктор Володарский его удерживает:
– Стоп! Стоп! У тебя может быть серьёзная рана…
– Да в меня пять раз стреляли! Я пуленепробиваемый, заговорённый! – вызывающим тоном отвечает пациент.
– Гемоглобин, группа крови, начнём с рентгена груди, – делаю назначения медсестре.
Когда привозим раненого в палату и начинаем делать УЗИ, он продолжает упрямиться:
– Да здоровый я! Сколько можно повторять? Мне даже не больно!
– В подпечёночной впадине кровь, – озвучиваю то, что вижу на мониторе.
– Да ерунда полная! – возмущается пациент.
– Ты хоть знаешь, что такое подпечёночная впадина? – спрашивает его Борис.
– А ты? – кривится он, продолжая бравировать.
– В груди чисто, – замечает доктор Володарский. – Диафрагма не задета. Гемоглобин низкий.
Назначаю нужный препарат и поясняю:
– Вдруг кишечник задет.
– Да ладно, лепилы! – возмущается раненый. – Дайте мне таблетки, и я пойду! – он выдёргивает трубку, которая подводит кислород к его носу. Потом снова пытается подняться.
– Ты никуда не пойдёшь, – жёстко заявляю, надавливая ему на плечо, чтобы уложить обратно. – Тебе нужна операция.
– Да на фига? Он в меня не стрелял, а ножиком ткнул. Там нет пуль? Что вы ищете?
Я снова беру сканер УЗИ, провожу в области раны.
– У тебя кровотечение. Кишечник проколот, ты можешь умереть от инфекции, – моё предположение оказывается правильным.
– Да ерунда полная! Я сейчас позвоню братишке, он меня заберёт.
– Я понимаю, что ты крутой перец. Но что тебе непонятно в моих словах? – смотрю на него строго и добавляю раздельно: – Ты можешь умереть!
– Я не умру. Я пошёл, – и опять поднимается.
Прямо Ванька-встанька какой-то, достал уже! Начинаю сердиться.
– Дайте мне телефон! – орёт к тому же. – Слышь, телефон дай? – это он к Борису.
– Эллина Родионовна, можно вас на минуту? – просит доктор Володарский.
Выходим в коридор, и это спасает хама от того, чтобы я не огрела его чем-нибудь тяжёлым.
– Отпусти глупца, Элли. Пусть умирает, – внезапно говорит коллега. Вот уж от кого я не ожидала никак услышать подобного!
– Ты серьёзно? – спрашиваю.
– Да, мне уже не хочется с ним возиться.
– Ну да, ты молодец, конечно. Почему бы тебе так не сказать? В графе «лечащий врач» будет стоять моя фамилия вообще-то, – замечаю недовольно. – Вместо этого я лучше вызову психиатра. Парень явно не в себе.
– Он не сумасшедший, Элли, – парирует доктор Володарский. – Он тупой. Есть ли смысл вызывать психиатра, чтобы тот консультировал глупца?
– Он не пьян, запрещённых веществ не принимал. Если уйдёт и умрёт дома, его семья подаст на нас в суд. Если конкретнее, то на меня, – напоминаю коллеге.
– Хорошо, – сдаётся Борис. – В его карте написано, что у него есть брат. Позвоню ему. Может, родственник его вразумит.
***
Ближе к обеду Пётр Андреевич, который дежурит сегодня в отделении, вызвал Рафаэля, чтобы вручить ему карту пациента.
– Мужчина, 58 лет, алкоголь в крови зашкаливает, паралич стопы, – рассказал доктор Звягинцев ординатору Креспо о том, кем ему придётся заниматься. – Неврология его не берёт, нейрохирург ждёт, пока он протрезвеет. Прежде всего вам, коллега, следует исключить сдавление спинного мозга. Наверху зашиваются с утра пораньше.
– И что мне делать? – широко улыбнулся испанец. Настроение с самого начала дня у него было распрекрасное. Рано утром, ровно в восемь ноль-ноль, за ним заехала машина. Та самая, чёрная и страшно дорогая, на которой вчера по пути домой его встретила Валерия Артамонова. Его отвезли в элитный коттеджный посёлок, и там, в огромном особняке, испанец впервые в жизни завтракал так, что ощутил себя французским дофином: была белоснежная застеклённая терраса из белого мрамора, двое слуг в ливреях, а компанию ординатору составили сама Валерия и её властный отец.
Приятные воспоминания прервал доктор Звягинцев:
– Как это «что делать»? Вы, Рафаэль, спуститесь уже с небес на грешную землю. Вижу, замечтались о чём-то?
– Да… простите.
– Так вот. Отвечая на ваш вопрос: нянчиться. Советую поискать швабру и ведро, поскольку у гражданина частные рвотные позывы.
После этого, усмехнувшись, что не самому придётся заниматься таким проблемным пациентом, Пётр Андреевич ушёл. Хмыкнул и администратор Достоевский, который слышал их разговор. Рафаэль, внутри которого пылал юношеский задор и хотелось горы свернуть и море вброд пройти, посмотрел на него и сказал с вызовом:
– Ставлю тысячу рублей, что через двадцать минут пациент будет в неврологии.
– Принимаю, – отозвался Достоевский, глядя на часы. – Время пошло.
– Ладно! – ответил Рафаэль и набрал номер кабинета МРТ. – Здравствуйте, это доктор Креспо из отделения неотложной помощи. Моему больному нужно обследование позвоночника… А когда?
Ответ его не устроил. Тогда испанец решил действовать по-хитрому. Поднялся на диагностический этаж, отыскал там знакомую медсестру и попросил показать график МРТ. Она просьбу выполнила, но пожала плечами: «Прости, красавчик, сегодня никак не получится. Ни минутки свободной, всё забито».
– Может быть, может… – задумчиво заметил Рафаэль. В его голове моментально возник следующий ход. Он пошёл к группе студентов, которые сидели в одной из палат и усердно тренировались накладывать швы. Вместе с ними сидела доктор Званцева и занималась тем же.
– Мария Васильевна, отдайте мне своих студентов ненадолго, – попросил Креспо.
– А они не мои студенты, – ответила врач.
– Тогда… почему вы тоже… с ними? – растерялся испанец.
– Поддерживаю себя в форме, давно не зашивала, – улыбнулась коллега.
– Да? Отлично. Тогда вот что, мальчики и девочки, следуйте за мной, – скомандовал Рафаэль. – Пора учиться.
Он поднялся вместе с ними в отделение интенсивной терапии. Увидев там администратора, сказал ей, поздоровавшись и включив своё обаяние на максимум (зная, что редкая женщина способна устоять):
– Я слышал, что у вас есть хороший больной для моих студентов. Фамилия Рабинович. Вот, обучаю ребятишек, как стать настоящими докторами.
– Да, есть, – с улыбкой ответила администратор и принесла карточку. Она даже не сомневалась, что перед ней старший врач, пусть и молодой. Но сработала сила привычки: если есть студенты, значит, доктор.
Получив документ, Креспо просмотрел её и сказал:
– Ему сегодня назначено МРТ коленного сустава. Верно?
– Да, но это меньшая из наших проблем. Нужно полное обследование, прежде чем его возьмут на замену клапана аорты. График кошмарный, – поделилась своими мыслями коллега.
– Не сомневаюсь, – обольстительно посмотрел на неё испанец своими тёмными глазами, в которых с момента, как они покинул гостеприимный особняк Артамоновых, плескалась поугасшая было из-за замужества Эллины Родионовны Печерской страсть. К жизни, к женщинам, к приключениям, – словом, ко всему, что составляло смысл жизни Рафаэля. От такого взгляда администратор чуточку разомлела.
– Вы сегодня очаровательно выглядите, – заметил Креспо и удалился со свитой.
Студентов внизу он тут же отпустил, – они ему только для того и требовались, чтобы пыль в глаза пустить, – потом с помощью знакомой медсестры внёс кое-какие коррективы в график МРТ-исследований, дальше быстро вернулся в своё отделение, подошёл к Достоевскому. Протянул руку и усмехнулся:
– Платите, Фёдор Иванович.
Администратор с неудовольствием протянул ему купюру. Когда Креспо, довольный своей уловкой, удалился, к Достоевскому подошёл один из студентов. Он был весьма впечатлён тем, как ординатор, прикинувшись старшим врачом и страстно улыбаясь, ловко обстряпал своё дельце. Решил, что и ему такое под силу. Только в несколько ином смысле. Он с первого дня появления здесь увлёкся одной девушкой. Узнал, что зовут её Надя Шварц, и она учится на два курса старше. Но парня это нисколько не останавливало.
– Фёдор Иванович, – обратился студент к администратору. – Скажите, а та симпатичная девушка, Надя Шварц. Она с кем-нибудь встречается?
Достоевский окинул его полупрезрительным взглядом. Ему сразу не понравился панибратский тон, с которым к нему обратились. Да и внешний вид студента показался расхлябанным, а подобного бывший милиционер не терпел. Потому и ответил на полном серьёзе:
– Только со мной она встречается. У нас свободная сексуальная связь. И мы всегда примем третьего, – и подмигнул.
Побледневшего студента ветром сдуло. Достоевский же хихикнул в кулак.
Но зря Фёдор Иванович решил, что это напугало смелого парня. Он, услышав за спиной смешок администратора, догадался: тот прикалывается. Потому решил действовать самостоятельно. Подошёл к Шварц, придумав повод:
– Надя, подскажи, что мне делать? У двухлетнего ребёнка высокая температура, а анализ нормальный.
– Вирусный синдром, отправляй к педиатру, – ответила девушка.
– А если он выплюнул всё жаропонижающее, которое ему дали?
– Введи ректально и объясни, что температура не опасна.
– А если студент пригласит тебя на свидание? – парень решил действовать в лоб.
– Вызову психиатра, – ответила на это Надя и ушла, оставив приставалу в расстроенных чувствах.
***
Иду к регистратуре, вдруг ко мне подходит… солдат в форме. Только она не такая, как теперь, – у нас всё-таки не военный госпиталь, – а старая, советская. Времён Великой Отечественной войны. Судя по знакам отличия, передо мной старший лейтенант, причём пехоты. Выглядит так, словно только что с передовой: пыльный, грязный, помятый. Даже лицо чумазое. У меня ощущение, будто он из прошлого шагнул прямо сюда, в наше время. Аж оторопь берёт.
– Я здесь уже три часа сижу, а никто ко мне не подходит! – возмущается он. – Ещё никто не осмотрел мою ногу!
– Ходите вы нормально, – замечаю растерянно.
– Не в этом дело!
– Видите этих больных? – показываю на заполненный вестибюль. – Мы не займёмся вами до тех пор, пока не подойдёт ваша очередь. Устраивайтесь поудобнее и ждите.
Провожаю мужчину туда, он смотрит на меня с таким видом, словно я обрекаю его на смерть. Но что могу сделать? Громко объявить всем остальным, что он пойдёт первым? А как же остальные? Здесь нет такого понятия, как электронная запись через Госуслуги, а существует лишь одно правило – живой очереди. За исключением экстренных случаев, разумеется.
Возвращаюсь в регистратуру, как внезапно мимо меня, тяжело топая, пробегает санитар.
– Миша, где пожар? – спрашиваю с улыбкой.
– В третьей смотровой! – на полном серьёзе отвечает наш громила.
Мгновенно становлюсь серьёзной и устремляюсь за ним. Этого мне только не хватало!
Когда прибегаю, из палаты медсёстры и Миша выводят пациентов. Изнутри валит мерзкого запаха дым.
– Что случилось? – спрашиваю у Достоевского, который помогает с эвакуацией больных.
– Судя по запаху, кто-то бросил бомбу-вонючку, – отвечает он.
Морщась от дыма и удостоверившись, что в помещении никого не осталось, закрываю туда дверь.
– Надеюсь, в отделении сегодня нет астматиков, – произношу с надеждой. В противном случае придётся кого-нибудь спасать. Потом вызываю охрану. Пусть разбирается, кому в голову пришла такая глупость.
Иду проведать, как там раненый «гангстер». Внутри доктор Володарский объясняет, какая операция тому предстоит. Рядом с ним хирург, с которым я пока не успела познакомиться. Знаю, что работает у доктора Горчаковой в отделении.
– Это больно? – интересуется воинственный парень. Надо же, куда подевалась вся его бравада? Прямо так и хочу спросить с сарказмом.
– Нет. Мы дадим тебе общий наркоз, сделаем разрез и осмотрим изнутри, – объясняет Борис.
– И всё? – усмехается «бандит с большой дороги». – Слышала, доктор? – обращается ко мне, опять наглея. – Он сказал, что починит меня, и я уйду отсюда завтра.
– Сделайте лапароскопию проникающей травмы, – говорю коллегам.
– Нет, – отвечает незнакомый хирург.
– Эй, да вы тут, по ходу, вообще не врубаетесь, что делать будете, – язвительно замечает «гангстер».
– Это просто, – замечаю я. – А если печень задета?
– Я прижгу рану, – говорит коллега.
– А если она большая? – уточняет Борис.
– Были бы клинические признаки обширного кровотечения в брюшной полости, – парирует новенький.
– А если задета толстая кишка? – не унимается Володарский.
– Осмотрю кишечник.
– Лапароскопом этого не сделать, – напоминаю.
– Я могу, – самонадеянно заявляет хирург. На наши с Борисом недоумённые взгляды он улыбается: – Добро пожаловать в мир современной медицины, коллеги.
После этого увозит «бандита».
– Пока, слабаки! – кричит он нам на прощание.
«Вот и поговорили, как мёду напились», – думаю. Иду в регистратуру и вижу, как двое полицейских забирают и уводят куда-то того самого гражданина в военной форме.
– Что происходит? – спрашиваю Достоевского, показывая в сторону двери.
– Это он бомбу-вонючку бросил в мусорное ведро. Пытался привлечь к себе внимание, – рассказал Фёдор Иванович. – Я это понял, когда он выронил зажигалку и стал испуганно озираться.
– У вас глаз-алмаз.
– А то! Столько лет в милиции, – улыбнулся администратор.
– Но у него же нога ранена…
– Ничего, в отделении ему пластырь прилепят куда надо, – хмыкнул Достоевский.
– Так, может, ему более серьёзная медицинская помощь нужна?
– Была бы нужна, не вёл бы себя так, – замечает Фёдор Иванович. – И вообще, я пробил его по базе. По знакомству, само собой. Он шизофреник. Безобидный. Когда ему хорошо, надевает эту форму и идёт попрошайничать. Мол, подайте ветерану. Когда хуже, мелкие пакости устраивает. Вот, сейчас, видать, опять обострение. Весеннее.
Да уж, с психами нужно быть осторожнее. А если он в следующий раз решит настоящий пожар устроить? С этими мыслями собираюсь пойти к себе в кабинет. Как вдруг... Не успев сделать десяти шагов, слышу громкое и радостное:
– Элли! Любимая!
У меня всё леденеет внутри. Узнаю этот голос из миллионов. Гранин.