Глава 45
– Николай Соколов, 23 года, мать нашла его в бреду, – сообщает фельдшер «Скорой помощи», когда я выхожу на улицу в свой первый рабочий день в официальном статусе замужней женщины. На каталке парень с перебинтованной головой, правая нога ниже колена ампутирована.
– После операции головные боли усилились, – говорит седая худенькая женщина, которая представляется мамой пациента, Ангелиной Ивановной.
– У него была пересадка кожи, – добавляет коллега из «неотложки».
– Что с ним случилось?
– В прошлом году поехал на СВО добровольцем. Был водителем. Они попали под вражеский обстрел, Колю сильно ранило, раздробило ногу осколком, пришлось отрезать, – рассказывает Ангелина Ивановна. – И ещё лицо сильно обгорело. Сделали операцию.
– Разве его не должны были лечить в военном госпитале, а потом обеспечить реабилитацию? – спрашиваю, пока везём больного в смотровую.
– Всё так. Но после выписки он ведь стал снова гражданским. Недавно что-то там с лицом снова сделалось, а в госпиталь его взять отказались. Сказали, мол, у них мест нет, каждую неделю санитарный состав приходит, раненых бойцов привозит. Так что лечитесь, мол, по месту жительства, – сообщает мать воина. – Ему совсем плохо стало, вот я и вызвала «Скорую».
Осматриваем Николая.
– В лёгких чисто, – замечаю и спрашиваю ординатора-первогодку Ирину Толмачёву, которая пришла к нам три дня назад. Её принимала Матильда Яновна, я же пока не успела с ней как следует познакомиться: – На что указывает изменение в сознании при жаре?
– Что всё возможно. Я бы проверила на менингит.
Толмачёва выглядит не слишком уверенно, и я понимаю её состояние: если в других отделениях есть возможность постепенно вливаться в рабочий ритм, то у нас всё намного быстрее. Бросают буквально в бой, и уже там, среди пациентов, приходится получать опыт и знания, порой лихорадочно выискивая способы лечения.
– Эллина Родионовна, – зовёт меня негромко Сауле Мусина. Недавно она вышла с больничного, куда попала после серьёзной аварии. Слава Богу, медсестра не слишком сильно пострадала, и теперь снова вернулась в наш коллектив.
Я поворачиваю голову и вижу: Сауле сняла повязку с головы Николая, у него сильный ожог на всю левую сторону головы: лоб, висок, щека, скула и до шеи.
– Общий анализ крови, пункцию и томографию, – мне очень не нравится, как выглядит это место. Словно в доказательство моему предположению, что дела у Соколова плохи, его тошнит прямо на пол.
– Мы тебя починим, воин, – одобрительно говорит ему доктор Володарский, который также в моей бригаде сегодня.
– Не почините, – слабым голосом говорит Николай.
Я понимаю, что парню плохо, причём не только физически, но и морально. Я не знаю всех обстоятельств того, как у него сложилась жизнь, но мне кажется, его вера в светлое завтра едва теплится в душе.
Возвращаюсь в регистратуру, слышу разговор доктора Круглова со старшей медсестрой.
– Екатерина… – он смущается, поскольку не помнит её отчества, и я, грешным делом, ловлю себя на месте, что такая же. Привыкла всё Катя да Катя, по-простому.
– Слушаю вас, доктор, – она оборачивается к нему и смотрит чуточку насмешливо. Ну да, для неё совсем недавно этот молодой мужчина был ординатором на побегушках с дурацкой чёлкой, а теперь, видите ли, профессиональный врач.
– Вы… допустили ошибку, когда готовили раствор для инъекции. Помните, та больная с пиелонефритом? – спрашивает Денис.
– Простите? – хмурится Катя.
– Там было три кубика вместо тридцати. Я заметил, но в другой раз проверяйте, – говорит Круглов.
Взгляд Скворцовой становится ироничнее прежнего.
– Дениска, проверяй концентрацию, прежде чем трогать капельницу, – говорит она ему негромко, чтобы не ронять авторитет врача перед остальными коллегами. Но я стою ближе остальных, потому и слышу. – Я смешала препарат десять к одному.
– Разве не один к одному? – хмурится доктор Круглов, потирая задумчиво переносицу.
– Ты смешиваешь один к одному, а я десять к одному, – парирует старшая медсестра.
– Не знал… – голос Дениса становится растерянным.
– Если повысить концентрацию, хватит на дольше, – говорит Катя.
– Простите… – наступательный напор врача окончательно потерялся.
– Я уменьшу темп вливания и прослежу, чтобы у пациентки давление не подскочило, – замечает Скворцова и уходит, оставив доктора Круглова в полном замешательстве.
Я улыбаюсь, глядя на него. Нашёл, на ком молодые зубы точить, смельчак! Выбрал бы цель попроще: Сауле, например, или Зою. Насчёт Берёзки не уверена: та тоже может быть очень зубастой и дать отпор.
– Вы знаете, сёстры, – это основа больницы, – радостно сообщает Денису Надя Шварц, которая подошла в самом конце познавательной беседы. – С ними лучше ладить.
Круглов смотрит на неё с кислым лицом и так же, словно лимон сжевал, улыбается.
– Спасибо, коллега. Я это учту, – говорит и собирается пойти к пациентам, но у меня возникает интересная идея.
– Коллеги, – говорю им. – Подойдите-ка. Значит, так, доктор Круглов. С этого дня и ближайший месяц студентка Шварц – ваша подопечная. Назначаю вас её куратором. Вы же не против помочь молодой коллеге получать знания и опыт?
Денис хлопает глазами, он явно такого не ожидал.
– Конечно, Эллина Родионовна, – соглашается с натяжкой.
– Вот и хорошо, – отпускаю их, думая о том, что доктору Круглову это будет полезно. Он после возвращения из-за "ленточки" немного потерянный. Видимо, переживает всё то, что увидел там, и потому хочу, чтобы поскорее вернулся в рабочее русло.
– Элли, – ко мне подходит Наталья Григорьевна, вид у неё решительно-суровый. – Помоги мне с вывихом плеча.
Поднимаю удивлённо брови. Чтобы я помогала доктору Осуховой, с её-то опытом работы, при таком мелком повреждении?!
– Элли, ты же знаешь. Это у Маши хорошо получается с детьми возиться. Я их терпеть не могу, – морщится старший врач. – К тому же эта пискля малолетняя ревёт, не даёт к руке даже прикоснуться! – возмущению её нет предела.
– Конечно, пойдёмте.
Вхожу в палату, представляюсь. Внутри женщина лет сорока, стоит с суровым лицом.
– Вы её мама?
– Тётя, – откликается она. – У Борьки рука не двигается. Я пыталась вправить, но… – и пожимает плечами.
Я смотрю на неё непонимающе. Борька? Но ведь пациентка девочка. Женщина замечает моё недоумение и спешит пояснить:
– Борислава её зовут. Сестрица моя, блин, придумала дать это имя. Они ждали мальчика, хотели в честь деда Борисом назвать. А родилась девчонка. Так им ничего лучше в голову не пришло, как обозвать её Бориславой. Вот кто как её теперь. То Борька, то Славка.
«Бедная девочка, – думаю про себя. – Ей бы поменять имя, когда паспорт станет получать».
– Борислава, – говорю ей. – Я покажу тебе один фокус с простынёй, и твоей руке станет гораздо легче.
Говорю Кате Скворцовой, чтобы подала простыню. Она выполняет, скручиваю ткань в толстый жгут. Собираюсь всё сделать сама, но ординатор Василевская неожиданно проявляет инициативу:
– Можно мне? Я знаю как.
Мы с доктором Осуховой переглядываемся. По идее, не совсем это правильно, поскольку перед нами девочка-подросток. Но ей уже 12 лет, и она хоть и ведёт себя, как маленькая капризная плакса, выглядит на все 14-15 лет. Что же до её истерики, то сдаётся мне, это Наталья Григорьевна её напугала своим по-мужски хриплым голосом.
– Хорошо, – соглашаюсь. – Действуйте, коллега.
Ирина тут же назначает три кубика обезболивающего.
– Разве одного не хватит? При таких случаях предписан один, – замечает старшая медсестра.
– Девочке будет слишком неприятно, – замечает Василевская и просит ещё приготовить кислород.
Пока Скворцова делает инъекцию, ординатор аккуратно приподнимает пациентку, обводит вокруг неё жгутом из простыни.
– Анестезия введена, – говорит Катя.
Ирина назначает ещё один препарат. Мы с Осуховой переглядываемся.
– Кислород не готов, – произносит Скворцова. – Но не многовато ли обезболивающего?
– Послушайте, мы вставляем кость в сустав. Вы бы на месте Бориславы потребовали всё обезболивающее, которое только можно найти в клинике, – уверенно замечает ординатор.
– Он подавляет дыхательный рефлекс, – делаю замечание.
– Я знаю. Потому и просила кислород, – отвечает Василевская. Потом обращается к девочке. – Так, на счёт три откинься назад как можно дальше. Это будет быстро. Раз, два, три! – ординатор тянет Бориславу за руку, раздаётся хруст.
– Всё? Нам можно уже идти? – тут же спрашивает тётя девочки.
Василевская осматривает плечо. Замечает рану:
– Здесь порез. Его нужно обработать.
Что ж, мы с Осуховой удовлетворены результатом. Василевская всё сделала правильно. Ещё бы поменьше, – а лучше совсем без этого обойтись! – спорила со средним медперсоналом и Катей Скворцовой в особенности.
Через час возвращаюсь в палату, куда определили Николая Соколова. Сообщаю пациенту и его маме, что, согласно результатам МРТ, инфекция из носовых пазух попала в мозг.
– Мы изолируем её инъекцией, но ему нужно сделать дренирование, – поясняю Ангелине Ивановне. Затем приступаю к забору спинномозговой жидкости. Парень на редкость терпелив. Сидит, не шевелится, даже когда длинная игла проникает ему в тело.
– Когда он был ранен? – уточняет доктор Володарский, и мать парня отвечает, что полгода ещё не прошло. – Я всё время была с ним. Мы так надеялись, что Коленька пошёл на поправку и окончательно выздоровеет, но теперь это.
– Да… жидкость мутная, – произношу, глядя на пробирку.
– Значит, есть инфекция? – спрашивает Ангелина Ивановна.
– Коля, как ты? – спрашивает Борис, который стоит напротив пациента, готовый ухватить, если тому станет совсем нехорошо.
– Нормально, – хорохорится боец.
– Отнести результаты в лабораторию? – спрашивает Сауле.
– Да, и подожди там, пока делают анализ, – говорю ей. – Они так любят всё терять.
Когда медсестра и доктор Володарский уходят, мы остаёмся втроём. Я прошу Николая поспать, пока в лаборатории проводят анализ.
– Не получится, – усмехается пациент. – Во сне я такой, как был раньше. Но я всегда просыпаюсь…
На его лице отражается страдание и разочарование. Но при всём желании я не могу облегчить его душевные страдания. Нам бы с коллегами его физические муки прекратить.
– Эллина Родионовна, тут проблемка возникла, – ко мне после осмотра Соколова подходит Достоевский.
– Слушаю, Фёдор Иванович.
– Та девушка, Борислава, – начинает он. – Странные они какие-то с тёткой. Заполнили бланк, я вбиваю в компьютер, а он мне выдаёт, что такого человека не существует. Как это может быть? СНИЛС у девчонки поддельный, что ли? Или страховое? Не понимаю.
– Я разберусь, – отвечаю и иду в палату.
– Мне уже лучше, можно пойти домой? – тут же спрашивает девочка, которая сидит на койке, держа пострадавшую руку на перевязи.
– Хорошо. Но я должна тебя осмотреть.
– Это для чего? – строго удивляется тётя.
– Так нужно, – отвечаю ей. Надеваю стетоскоп, слушаю и как бы невзначай спрашиваю: – У тебя есть братья и сёстры?
– Три сестрёнки, – с готовностью говорит Борислава.
– А это откуда? – показываю глазами на рану на предплечье.
– Да ерунда, девчонки шалят иногда, – усмехается тётя.
Обхожу ребёнка со спины, прошу поднять футболку. Вижу там следы, которые красноречивее всяких слов говорят, что с этой семьёй очень даже не всё в порядке. Потому что слишком много синяков, а это явно не следы от детских игр, а результаты избиений.
– Сними, пожалуйста, джинсы.
– Зачем её там смотреть? – опять хмурится тётя.
– Это полный осмотр.
– Некогда нам! Борька, пошли! – она вдруг хватает девочку за руку и резко стаскивает с койки, устремляясь к выходу.
– Стойте! – требую в след. – Вы не можете уйти!
Спешу за ними и кричу охране, чтобы перекрыла путь. Двое дюжих молодых мужчин, – одного очень жёсткого разговора с начальником службы безопасности хватило, чтобы нам сюда больше не присылали «божьих одуванчиков» в униформе, – встают перед ней. Тётка неожиданно замахивается на них сумкой:
– Пошли прочь с дороги!
– Успокойтесь! – пытаются увещевать её охранники.
Пока она вырывается, Борислава улучает момент и бежит в другую сторону. Но вскоре оказывается в тупике перед закрытой дверью. Поняв, что путь к отступлению отрезан, кричит:
– Не трогайте меня! – и начинает плакать, кусая губы от досады.
– Послушай, успокойся, – стараюсь и сама не волноваться. – Не бойся. Я тебя не трону. Поняла?
Она, поддавшись тональности моего голоса, успокаивается. Веду её обратно в палату. Накладываю повязку на предплечье, поскольку из-за этой беготни рана снова начала кровоточить.
– Где моя тётя? – спрашивает Борислава печальным голосом.
– Она должна ответить на несколько вопросов, – отвечаю. – Кстати, как её зовут?
– Надежда.
– Очень красивое имя. Скажи, мы тут проверяли твои документы и не нашли тебя в базе данных. Не подскажешь, почему так вышло?
Борислава некоторое время молчит. Кажется, ей страшно признаться в чём-то. Наконец, говорит:
– Мы с той стороны...
Я готова себя хлопнуть ладонью по лбу. Действительно! Так вот откуда этот мягкий говор, на который сразу обратила внимание, но тут же про него и забыла. На юге России почти все так говорят. Молчу, давая девочке возможность раскрыться.
– Тётя Надя удочерила меня, когда мои родители погибли в аварии. Мне тогда два годика исполнилось. Мы жили недалеко от границы. Когда началась война, нас хотели принудительно эвакуировать подальше, в глубь страны. Но тётя сказала, что там мы не выживем. Она заплатила какому-то мужчине, чтобы тот переправил нас в Россию. Потом приехали сюда. Тётя познакомилась с одним человеком, он обещал нам оформить документы, вид на жительство. Взял её к себе в магазин на работу. Потом предложил с ним жить, и тётя согласилась.
– А как же твои сёстры?
Борислава понуро опускает голову, молчит.
– У меня нет никого. Это тётя придумала, чтобы…
Понимаю: чтобы объяснить, откуда у девочки синяки на теле.
– Значит, тот мужчина это сделал?
– Не скажу, ясно?! – внезапно взрывается Борислава и замолкает, плотно сжав губы.
– Не бойся, ты в безопасности, – говорю ей спокойным голосом.
Девочка молчит почти минуту, потом произносит тихо:
– Он хороший, но как напьётся, начинает драться…
Мне всё становится понятно. Тот хитрый жук воспользовался нелегальным статусом двух беженок, чтобы сделать из них бесплатную рабочую силу. Надежда работает на него, Борислава хлопочет по хозяйству, поскольку без документов даже в школу ходить не может.
Оставляю девочку с медсестрой, сама иду вызывать полицию. Теперь пусть они вместе с органами опеки решают, как поступить с несчастными. После звонка ко мне подходит администратор Достоевский и передаёт пухлый конверт. Сообщает, что в нём медкарта военнослужащего Николая Соколова, – это копия, которую затребовала его мама.
Раскрываю, читаю и поражаюсь: оказывается, у нас в отделении не просто водитель, а настоящий герой: награждён медалью «За отвагу» и орденом Мужества.