Глава 34
После того, как доктор Круглов уехал, Дмитрию Соболеву стало грустно. Вдруг невыносимо захотелось снова оказаться не медиком на поле боя, а обыкновенным врачом отделения неотложной помощи. Чтобы после смены возвращаться в свою квартирую, принимать души, разогревать что-то вкусное в микроволновке, а потом сладко засыпать после посмотрю какого-нибудь фильма.
Но вместо этого, к сожалению, всё обстояло иначе. Бесконечный, то усиливающийся, то слабеющий поток раненых, бытовые условия вроде и неплохие, но большую часть года довольно холодно, а о ванне остаётся только мечтать. Да, есть баня, душевая кабина, да разве это сравнится с пространством, заполненным горячей водой с ароматной пеной? Еда тоже хорошая, местные поварихи стараются, чтобы еда была по-домашнему вкусной. Но разве сравнится это с тем, как готовит его мама?
Семейные ужины с субботу на воскресенье военврачу Соболеву даже сниться стали всё чаще.
– Доктор, с майором Прокопчуком несчастье, – в перевязочную, постучавшись, вошла медсестра. Дмитрий раскрыл глаза, – выдалась свободная минутка во время дежурства, собрался подремать, но какое там!
– Что случилось? – поправляя халат, спросил капитан.
– Сами увидите, – загадочно произнесла медсестра, и военврачу показалось, что она… прихрюкнула, что ли? Соболев нехотя поплёлся из перевязочной. Вообще-то помогать майору медицинской службы Прокопчуку ему совершенно не хотелось. Был Евграф Ренатович, – да, такое вот странное сочетание из рубрики «нарочно не придумаешь», – худощавым, среднего возраста врачом общей практики, который в свои 45 лет решил заработать денег на войне. Подписал контракт с министерством обороны и отправился в зону СВО, мечтая о том, чтобы накопить денег на коттедж, а главное, – все знали, какая это была у него бриллиантовая мечта, – вернуться домой с грудью, увешанной боевыми орденами и медалями.
Однажды Гардемарин, помимо таланта соблазнять женщин обладающий ещё одним, – умением внимательно слушать, так чтобы человек раскрывал перед ним свои самые потаённые мечты, – специально подпоил доктора Прокопчука, и тот признался: однажды в детстве он увидел портрет Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Брежнева в маршальском кителе и со всеми наградами, которые едва на фасадную часть поместились. Ахнул и проникся таким почтением, которое осталось у него на всю жизнь.
Евграф Ренатович понимал, что таким количеством сверкающих орденов, медалей, крестов и прочих звёзд ему никогда не обзавестись. Но он был уверен в одном: если вернётся домой с собственным «иконостасом», то место главврача одной из городских больниц ему просто гарантировано! «”Время героев” – слышал о такой программе? – сказал во время того разговора военврач Прокопчук. – Я уже подал заявку для участия! Вот как вернусь, только пусть попробуют мне не дать должность!»
Вот с таким человеком, – про его медицинские таланты говорить было особенно нечего: Евграф Ренатович делал всё, как полагается, к пациентам относился равнодушно, ничего сверх предписанного лечебными рекомендациями не делал, чтобы «силы попусту не тратить», – и предстояло теперь иметь дело военврачу Соболеву. Он прошёл, ведомый медсестрой, до дальней части госпиталя, и остановился.
Майор Прокопчук лежал на земле, на животе, вытянув правую руку вперёд, а левой упираясь в землю. Он угрюмо молчал, а внешний вид военврача говорил о том, что он шёл куда-то на ночь глядя, накинув поверх камуфлированных штанов и футболки махровый халат. «Интересно, уж не от секретной ли подружки пробирался, котяра?» – иронично подумал Соболев.
– В чём дело, Евграф? – спросил он. Вообще-то майор был старше по званию и по возрасту тоже, но «выкать» и добавлять «товарищ» было слишком долго, да и не особо принято среди врачей. Пока выговоришь «Товарищ майор, разрешите обратиться!», раненый может прямо на столе кровью истечь.
– У него спина, – сказала медсестра, выступившая проводницей.
Дмитрий бросил на неё заинтересованный взгляд. Уж не от неё ли спешил этот женатый, между прочим, Ловелас? А что? Она – 35-летняя, в самом соку, и конечно тоже замужняя, но…
– Как это случилось?
– Ну, в общем, я… – начал было Прокопчук, но медсестра его перебила:
– Он упал по дороге в душ, – и показала рукой на палатку. – Шёл из своей палатки по направлению туда.
Военврач поднял брови. Чем дольше говорила медсестра по имени Алёна, тем более запутанной из-за волнения становилась её речь.
– А ты в это время стояла тут и регулировала дорожное движение, да? – иронично поинтересовался Дмитрий, заставив медсестру вспыхнуть от смущения.
– Не острите, товарищ капитан! – фыркнула она.
Военврач хмыкнул и посмотрел на «пострадавшего».
– Евграф, давно это у тебя со спиной?
– Это случается со мной раз в несколько лет, – послышалось от земли. – Последний раз было в День Победы, когда меня обнял здоровенный морпех.
– Что тут у вас интересного? – подошёл военврач Жигунов. Посмотрел на лежащего майора, на медсестру. Сложил один плюс один, сделал вывод и с трудом сдержал улыбку.
– Давай его в палату. Может, вытяжка поможет, – предложил военврач Соболев.
– Она помогает. Обычно день-два на вытяжке, и я…
– Помолчи, Евграф, здесь я врач, – прервал его Гардемарин. После той милой беседы, которая закончилась бурным возлиянием крепких напитков, майор Прокопчук считал Жигунова своим единственным в этих краях другом.
– А я думал, я здесь врач, – заметил иронично Соболев.
– Вообще-то мы здесь все врачи. Даже больной здесь и то врач. Ну, кроме Алёны.
– Хватит вам уже прикалываться! Действуйте же! – потребовала медсестра. – Этому человеку больно, у него, наверное, шок!
Капитаны переглянулись. Алёна сейчас себя вела, нарушая субординацию, и как женщина, которая заботится о своём мужчине, а не как-то ещё.
– Ему грозит ещё одно. Очень страшное.
– Что? – насторожилась медсестра.
– Развод. Если ты закроешь гематому на своей шее от его поцелуя, – ответил Гардемарин.
Медсестра чуть отпрянула, поспешно маскируя волосами пораненное в пылу страсти место.
На следующий день, ближе к вечеру, в палату, куда был определён для излечения майор Прокопчук, пожаловал начальник госпиталя. Он бы этого не сделал, но Евграф Ренатович каким-то образом умудрился направить рапорт на его имя, причём сделал это официальным порядком, – в приёмной документ зарегистрировали в журнале входящей корреспонденции, – а на такое полагалось реагировать.
– Ну, Евграф Ренатович, как дела? – спросил Романцов, глядя на лежащего на вытяжке подчинённого.
– Ему так удобно, товарищ подполковник, – влезла со своим мнением Алёна, которая почти неотступно находилась теперь при «пострадавшем».
– Спасибо, – ответил ей начальник госпиталя и опять посмотрел вниз. – Боли есть?
– Небольшие мышечные спазмы утром, но вытяжка явно помогла, – ответила вместо Прокопчука медсестра.
Подполковник нахмурился и посмотрел на медсестру более выразительно, чтобы та, наконец, перестала вмешиваться. Затем протянул руку. Сержант, бывший при подполковнике кем-то вроде ординарца, подал папку. Романцов раскрыл её.
– Я хотел бы поговорить об этом, Евграф Ренатович, – сказал он. – Ты тут подал рапорт о присвоении тебе медали «За боевые заслуги».
– Да, товарищ подполковник, товарищ майор считает… – начала было Алёна, но тут уж Романцов зыркнул на неё почти злобно:
– Товарищ старшина медицинской службы! Если у военврача Прокопчука не сломан язык, то я лучше послушаю его!
– Виновата, – произнесла Алёна и поджала губы.
– Итак?
– Да, Олег Иванович, я подал рапорт, – ответил майор.
– Судя по рапорту, тебе полагается медаль за участие в боевых действиях и полученное при этом ранение.
– Всё верно.
– Да, только вот… – подполковник сдержался, чтобы не улыбнуться во весь рот, – свидетели утверждают, что у тебя не рана, а травма, и получена была, когда ты поскользнулся и упал в грязь по дороге в душ.
– Да, Олег Иванович.
– Ты хочешь, чтобы так и объявили на церемонии награждения? Цитируя: «Рискуя собой, под плотным огнём противника, майор Прокопчук, выполняя свои должностные обязанности, упал в грязь, когда спешил оказать помощь раненым»?
– В общем, я… – начал было майор, но Алёна опять влезла.
– Эта травма получена во фронтовой полосе, – заметила она. – Технически она считается боевой.
– Если так рассуждать, то скоро придётся вручать медали за венерические заболевания, – шутливо заметил военврач Жигунов, находящийся неподалёку. Соболев, который так же осматривал раненого рядом, прочистил горло (мысль о том, что майора в самом деле могут удостоить награды за такой «подвиг», его глубоко возмутила) и спросил:
– Товарищ подполковник, вы подпишете этот рапорт? Правда? – в его голосе звучало изумление.
Начальник госпиталя насупился. Он терпеть не мог, когда на него оказывают давление.
– Это решение я приму, когда решу. А когда приму решение, всё решится, – пробормотал он, вернул рапорт ординарцу и протопал к выходу.
Соболев тоже хотел вернуться к работе, но внезапно послышалось:
– Помогите! Скорее, помогите!
Военврач метнулся к двум санитарам, которые несли на носилках бойца. Тот крепко прижимал ладони к лицу.
– Я врач, убери руки, – потребовал Дмитрий.
– Нет, мне нужен доктор Соболев! Только он один может мне помочь! – простонал раненый.
– Я военврач Соболев! В чём проблема?
Лежащий на носилках вдруг раскрыл ладони, широко улыбнулся и со словами:
– Ты моя проблема! Я тебя люблю! – резко подался вперёд и заключил Дмитрия в крепкие объятия.
Первой реакцией капитана было спихнуть с себя ненормального, что он и сделал. Но, глянув в лицо военного, воскликнул радостно:
– Андрюха! Дружище!
Он помог «раненому» подняться и обнял в ответ, смеясь.
– Как ты попал сюда?!
– Очень просто, как все попадают. Я теперь военкор, – ответил Андрей Варламов, с которым доктор Соболев учился когда-то в медицинском университете. Там они крепко подружились, после много лет поддерживали отношения, хотя их профессиональные пути разошлись: Дмитрий продолжил работать врачом, Варламов же в медицине разочаровался и стал журналистом.
Поскольку смена заканчивалась, военврач Соболев потащил старого друга к себе в палатку, чтобы обмыть встречу. С позволения подполковника Романцова, разумеется: едва узнав, что о руководимом им госпитале напишет (в положительном ключе, а то как же!) столь известный военный корреспондент, Олег Иванович даже выдал Дмитрию бутылку крепкого напитка из своих запасов. Сели втроём с Гардемарином, и Варламов, который оказался весельчак и балагур, принялся рассказывать ему, что они вытворяли на пару с Соболевым во времена студенческой юности. В какой-то момент военкор приник к уху Жигунова и что-то ему быстро рассказал, после чего Гардемарин залился безудержным хохотом и ушёл в другую часть палатки, чтобы прийти в себя.
– Что ты такое ему рассказал? – спросил Соболев.
– Кусочек оды, которую ты сочинил нашей преподше по латыни, помнишь?
Дмитрий стал красным от смущения. Лучше бы такое не вспоминать никогда. Под воздействием горячительных напитков он написал оду, сочетая русские и латинские слова и выражения. Старался всю ночь, а утром, страдающий от жуткого похмелья, отнёс свой опус на кафедру и попросил передать Амалии Владленовне. Старушка оценила дерзкий поступок студента своеобразно: она даже прочитала фрагмент оды на следующем занятии, заставив Дмитрия испытать жуткий стыд за своё фривольное творчество. Но на экзамене не завалила, хотя только этого Соболев и ждал.
– Слушай, я никак не пойму, – сказал некоторое время спустя военврач. – Ты же вроде всегда писал на производственную тематику. Вечно по заводам мотался, приискам, шахтам каким-то, буровым платформам, стройкам. А тут вдруг, – и он сделал широкий жест рукой.
– Знаешь, Дима, – серьёзно ответил Варламов. – Веришь или нет, правды захотелось. Настоящей, окопной. Ведь какое СМИ не почитаешь, – сплошные фантазии, выдумки бред диванных экспертов. Сидит какой-то мальчишка в двадцать лет, пороху не нюхавший, и рассуждает о тактикто-технических характеристиках дрона, который только по видео знает. И эти мнения повсюду. А как простые бойцы на фронте сражаются, – пойди, поищи.
Капитаны замолчали. Им было трудно об этом судить. То есть о том, как всё передают СМИ. Здесь, в прифронтовой зоне, такое не ценилось. В ходу были только рассказы непосредственных очевидцев каких-то событий. Но Андрей Варламов оказался первым из представителей пишущей братии, кто рискнул сюда забраться. Дальше была только передовая.
– Я уже начал делать кое-какие наброски, – сказал военкор, показав толстую истрёпанную тетрадь. – Когда всё закончится, напишу свою «Войну и мир». Окопную правду. Настоящую, без утайки.
– Думаешь, кто-то станет читать? – спросил военврач Жигунов.
– Обязательно. Льва Толстого же читают, я про его «Севастопольские рассказы». А ещё есть «Батальоны просят огня» Юрия Бондарева. «В окопах Сталинграда» Виктора Некрасова. Их же читают, хоть столько лет прошло. Потому что там всё по-настоящему.
Снова в палатке повисла пауза.
– Недавно у меня на столе боец умер. Молодой, 25 лет, сильный, здоровенный такой. Геройский парень, на себе пятерых из блиндажа вытащил. Когда возвращался… – печально сказал военврач Соболев. – Вот в кино, когда кто-то погибает, обычно слышен громкий последний выстрел. На самом деле так не бывает.
– А как бывает? – спросил заинтересованно Варламов.
– Перед тем, как уйти навсегда, знаешь, что мне сказал тот герой? «Я не слышал выстрела», – произнёс Дмитрий.
Посидели ещё немного, а утром Андрея уже и след простыл: его забрал с собой уходящий на передовую БТР. Военврач Соболев пожалел, что даже проститься с другом не успел, так быстро всё случилось. Но что поделаешь? Жизнь военкора такая – рассиживать слишком долго на одном месте не получится. Впрочем, у военных медиков всё то же самое.