Доктор Светличная. Роман. Глава 9
Глава 9
Я не могу спокойно оставаться в стороне, когда кто-то болеет, а другим на это наплевать. Потому возвращаюсь в педиатрическое отделение. Наблюдая за малышом, вижу молодую пару, которая смотрит на него с из другого окошка, – помещение, где в кувезах лежат малыши, сделано в виде аквариума.
– Здравствуйте, – подхожу к ним.
– Здравствуйте, – отвечает счастливая мамочка в домашнем халате. На вид ей лет года 23-24 примерно. Рядом счастливый супруг, он чуть постарше.
– Это ваш? – спрашиваю их.
– Да.
– Очаровательный.
– Спасибо.
Пока завожу разговор с родителями ребёнка, меня замечает та самая вредная молодая врачиха, с которой прошлый раз у нас вышел неприятный диалог. Она выходит из «аквариума» и говори недовольным голосом:
– Опять вы! Это переходит все границы.
– Она говорит, что шумы в сердце малыша могут быть нефункциональными, – говорит ей озабоченный отец ребёнка.
– Надо снять электрокардиограмму, – поясняю родителям.
– Конец твоей карьере! – резко произносит врачиха и удаляется.
– Не стоит волноваться, – спешу успокоить роженицу.
Не проходит и нескольких секунд, как вредина приводит с собой тяжёлую артиллерию в виде педиатра. «Доктор Марк Анатольевич Линицкий», – читаю на бейджике.
– Что случилось? – интересуется он.
– Малыш болен. Мы хотим, чтобы его осмотрели. И немедленно, – говорит ему мамочка.
– Кто сказал, что он болен? – удивляется педиатр.
– Интерн из хирургии, который не имеет к нам отношения, – она показывает в мою сторону.
Линицкий спрашивает теперь уже меня, голос его становится строже:
– Кто дал вам разрешение?
– Я просто...
– Я дал разрешение, – внезапно позади раздаётся голос доктора Михайловского, который совершенно неожиданно приходит на помощь. Он подходит к Линицкому, приобнимает его за плечи: – Можно вас на минуточку?
Отводит в сторонку, – самую малость, чтобы все слышали содержание их диалога.
– Пётр Иванович… – чуть робея перед персоной старшего врача, произносит педиатр.
– Вы мешаете моему интерну, Марк Анатольевич? – давит авторитетом Михайловский.
– Нет, ну что вы…
– Дайте историю болезни, – требует Пётр Иванович.
– С ним всё в порядке, я проверяла, – замечает та вредная врачиха.
– Вы уверены? – строго смотрит на неё доктор Михайловский.
– Да.
– Гарантируете? Вы уверены на 100%? – он задаёт новый вопрос, и вредина тушуется.
– На сколько вы уверены? – теперь уже и Линицкий обращается к ней.
Врачиха стремительно сдаёт позиции.
– Процентов на 75, – отвечает.
Пётр Иванович недовольно качает головой, глядя в карточку малыша и говорит:
– Этого мало. Теперь это мой пациент. Вы не против, Марк Анатольевич?
– Конечно нет, – мгновенного отвечает он.
– Он может забрать нашего пациента? – интересуется у коллеги вредная врачиха.
– Он старший врач, – тихо говорит Линицкий, глядя на неё глазами, в которых читается нечто вроде «Замолчи немедленно!»
– Да, и могу делать, что хочу, – язвительно произносит доктор Михайловский, глядя на неопытную вредину. Потом он идёт к родителям малыша, представляется и сообщает им, что мы сделаем все необходимые анализы в течение часа.
Потом он уводит меня и говорит:
– Сделайте ЭКГ, рентген грудной клетки и эхо сердца. Мне некогда ждать.
– Вы занятой человек, – замечаю с улыбкой.
– Да, я занятой.
Я буквально бегу, чтобы договориться об анализах. Наконец-то меня послушали! А это значит, у малыша появится шанс на выздоровление. Ведь одному Богу известно, что могло случиться с маленьким дальше, если бы та вредина продолжила им заниматься. Уверена она на 75%! Как можно говорить такое, когда речь идёт о здоровье человека, тем более – ребёнка!
Спустя час я шагаю по коридору с мини-холодильником в руке (Боже, как же мне хочется его выбросить на помойку вместе с содержимым!), встречаю доктора Михайловского.
– Пётр Иванович! Что показали анализы малыша?
– У него врождённый порок сердца. Тетрада Фалло с атрезией лёгочной артерии. Ты была права. Закажи операционную на завтра, – слышу в ответ.
– Спасибо, что поддержали меня.
Доктор Михайловский останавливается и снижает громкость голоса, чтобы слышала только я:
– Попридержи коней. Ты была права. Но если ещё раз выкинешь такой фокус, подойдёшь к родителям за спиной у доктора из другого отделения, я сам сделаю твоё пребывание здесь невыносимым.
После этого он уходит, а я получаю ещё один урок. В общем-то обижаться не на что. Прыгать через голову руководства в любом коллективе возбраняется. И да, я хотела спасти жизнь малыша. Но всё-таки субординацию никто не отменял. Зато теперь вижу, как доктор Михайловский подошёл к родителям ребёнка, объясняет им. Значит, есть надежда!
На правах, которые дал мне доктор Михайловский, отправляюсь в «аквариум», где теперь могу находиться. Рядом ходит та самая вредная врачиха, – её Юлей Титовой зовут, как оказалось, – проверяет состояние малышей. Подходит к моему крошечному пациенту и сообщает:
– Операция на сердце будет проведена утром.
Она молчит несколько секунд, потом добавляет растерянно:
– Я думала, я права.
– Знаю, – отвечаю. – Но это редкость. Мы же интерны. Мы не должны быть правы. А если мы и правы, это нас шокирует.
– Ты очень смелая, а ведь ты только интерн, – сказала Юля. – Я в ужасе почти всё время. Не одна я такая.
– Нет, – улыбаюсь. И тому, что малыша спасём, и тому, что коллега оказалась не такой уж противной, а даже совсем наоборот.
***
Наталья устало подошла к регистратуре и спросила администратора:
– Следующий?
– Никого нет, – ответила та, отвлёкшись от телефонного разговора.
– Отлично. Умираю, хочу спать, – сказала интерн, зевнув. Но стоило ей сделать шаг в сторону недостроенного коридора, чтобы повалиться там на койку и недвижимо провести хотя бы минут сорок, как внезапно она увидела ту самую казахскую бабушку. Та вернулась. Но как-то странно: бочком-бочком, мельком взглянула на доктора Юмкину и пошла дальше.
Заинтересованная, Наталья двинулась за ней следом. «Это что ещё такое за шпионские игры!» – подумала. Старушка тем временем прошла через всё отделение, спустилась по лестнице на первый этаж и через запасной выход вышла из здания, двинувшись к парковке.
– Ляйсан Кадыльбековна! – с трудом Наталье удалось вспомнить, как зовут старушку. – Подождите!
Снаружи в это время шёл дождь, притом довольно сильный. Не обращая на него внимания, пациентка прошла метров десять, прежде чем услышала голос интерна. Остановилась, обернулась и сделала Наталье знак рукой, призывая идти следом.
– Что случилось? Ляйсан Кадыльбековна!
Интерну жутко не хотелось в одном халате выходить под дождь. Но старушка всё продолжала удаляться и звать за собой. Вздохнув, Наталья побежала за ней. Обогнули какое-то строение, и интерн увидела, как Ляйсан Кадыльбековна стоит над сидящим человеком, что-то ему говорит. Тот закрыл лицо полотенцем, согнувшись в три погибели. Заметив, что врач пришла, пожилая женщина отодвинулась в сторону, и Юмкина увидела девушку лет двадцати. Та подняла голову, убрала тряпку с лица… Весь её лоб выглядел так, словно по нему кто-то несколько раз прошёлся какой-то железякой с зазубринами.
– Боже мой… – ошарашенно произнесла Наталья, приближаясь. Она подошла, села перед девушкой на корточки. – Всё хорошо. Всё хорошо. Я помогу.
Интерн достала фонарик, – вокруг было довольно темно, – принялась осматривать повреждённое место.
– Глубокий порез. Надо его прочистить, – сказала пострадавшей.
– На фабрике сломалась машина, упала, – произнесла та с сильным акцентом.
– Ты говоришь по-русски? – удивилась Наталья, поскольку внешность у неё, как у Ляйсан Кадыльбековны, тоже оказалась азиатской.
– Если бы ты зашла внутрь… – начала интерн и стала подниматься, но женщины ухватили её за рукава халата.
– Нет, нет, внутрь нельзя. Тюрьма! – залопотала девушка.
– Тюрьма? Она же заходила, – показала Юмкина на старушку.
– У неё вид на жительство, у меня нет. Незаконная эмигрантка? А откуда вы обе?
– Казахстан.
– С каких это пор казахи стали у нас считаться незаконными эмигрантами? – удивилась Юмкина. Но вдаваться в тонкости миграционной политики не стала. – Не страшно, мы властям не скажем, просто зайди внутрь, надо рану зашить.
– Нет, внутрь нет, – опять забормотала раненая.
– Пожалуйста! Обещаю, в тюрьму тебя не посадят. Здесь идёт дождь. Обещаю, идём, – Наталья взяла девушку и потянула за собой. Старушка тут же ухватила пострадавшую за другую и стала удерживать на месте.
Они обе резко перешли на казахский, заговорили нервно, и Наталья вытянула ладони перед собой:
– Хорошо, хорошо! Внутрь не пойдём. Подожди здесь, хорошо? Подожди, я вернусь.
Интерн поспешила в больницу за медикаментами.
Ощущая себя воришкой, незаконно проникшей на территорию больницы, Наталья вернулась в отделение. Дошла до перевязочной, шмыгнула внутрь, предварительно осмотревшись, чтобы не быть застигнутой на «месте преступления». Набрала медикаментов: шприц, антибиотики, антисептик, перевязочный и шовный материал, – словом, всё необходимое, – и вернулась к раненой.
– Как тебя зовут? – спросила, прежде чем начать.
– Айнагуль.
– Ну хорошо, Айнагуль. Потерпи. Придётся всё обработать и зашить рану. Она у тебя достаточно глубокая.
– Хорошо, – ответила девушка и зажмурилась.
Спустя десять минут Наталья с облегчением произнесла:
– Ладно, всё зашито. Выглядит неплохо. Могла бы и лучше зашить, если бы было больше света. Может остаться шрам. Всё хорошо. Тебе надо будет прийти через пять дней, ясно? Надо проверить рану и снять швы. Хорошо? Вот номер моего телефона. Вот здесь. Поняла? Встретимся здесь. Ты должна вернуться. Но никому не говори, что я помогла тебе вне больницы, иначе я потеряю работу. Ясно? Договорились?
– Да. Вернуться и молчать, – ответила Айнагуль, держа бумажку с номером телефона.
– Точно. Вот так. Готова. Можешь идти. Увидимся через пять дней.
– До встречи, – сказала девушка, и они вдвоём с бабушкой поспешили уйти. Но старушка, сделав несколько шагов, вдруг вернулась, протянула руку и, пожимая ладонь Натальи, опять заговорила что-то быстро по-казахски.
Интерн стояла и улыбалась, кивая, поскольку старушка выглядела счастливой. Затем они всё-таки ушли.
***
Доктору Михайловскому те два коротких разговора с завотделением всё покоя не давали. В какой-то момент, мучимый этим, он подошёл к доктору Осуховой, у которой выдалась свободная минутка, спросил:
– Думаешь, я слишком самоуверенный?
– Нет.
– Не ври.
– Даже не собиралась.
– Наталья Григорьевна…
– Ладно, Петька. Сам напросился. Только без обид. Слушай. Ты заносчивый, самоуверенный, превышающий полномочия. У тебя мания величия, ты не думаешь ни о ком, кроме себя.
– Но я… – доктор Михайловский, не ожидавший услышать подобную правду-матку, рот раскрыл, пожелав оправдаться.
– Я не закончила.
В следующие несколько минут она ему такого наговорила, что у коллеги пропало желание превращать в следующий раз Наталью Григорьевну в своего психолога. Он криво усмехнулся:
– Ну вы, блин, даёте…
– Стране угля? – спросила доктор Осухова насмешливо.
– Лопатой по мозгам, – признался Михайловский и поспешил уйти.
***
Лёжа от усталости на лавке в раздевалке, поскольку даже сил подняться почти не осталось, Марина Спивакова произнесла:
– Мне нужно выпить. Или массаж. Или мужчина. Или пьяный массажист.
Она всё-таки заставила себя сесть и заметила, как на неё пристально смотрит Виктор Марципанов.
– Что с тобой? – спросила его участливо, поскольку вид у коллеги было потерянный.
– Сегодня я потерял пять пациентов. Чувствую себя ангелом смерти, – сказал интерн, тяжело вздохнув.
– Витя, 95% твоих пациентов спасти нельзя. Многие из них умирают ещё до вашего прихода, – сказала Марина так, словно проработала в больнице лет тридцать, и её ничем уже невозможно было удивить.
– Что? Почему ты мне этого не сказала, когда я радовался назначению? – изумился Марципанов.
– Потому что ты Виктор, а я Марина.
С этими словами она ушла, оставив коллегу в полном непонимании сказанного.