Была в одной конторе ужасная текучесть кадровая. Бежали оттуда сотрудники буквально со скоростью света. Только придет сотрудник новый, только поработает каких-то пару недель - и бежит уже. Только пятки его сверкают. Но напоследок еще напакостить обязательно успеет.
“Тут, - на заборе конторы этот беглец кривенько напишет, - денег не платят совершенно. И рабочий день круглосуточный. Не ходите сюда работать, люди, здесь лишь тлен да безысходность. А Хитрук - враль заправский, на мыло его!”.
И весь, получается, забор вот такими воззваниями изрисован.
И начало руководство конторы размышлять: чего от них бегут все?
- А я знаю, - кадровичка Сидорова свое предположение высказала, - чего бегут все. Руководитель этих беглецов виноватый. Он как-то неправильно руководит. Надо бы получше.
- Так, - директор Иван Иваныч Хитрук на руководителя беглецов посмотрел из-под бровей грозно, - чего, Козлобитов, скажете в оправдание? Отчего все от вас бегут? Может, плохо вы руководите? Может, как-то получше бы руководить? За что мы вам деньги, в конце концов, платим? А ну, отвечайте!
- Деньги, - Козлобитов брови горестно заломил, - в последний раз были на праздник ноябрьский. А руковожу я прекрасно. И каждого новичка беру на ручки. И ношусь с ним не хуже родной матери. Показываю - где удобства у нас. Подробным образом про обязанности разжевываю. Настроением беглеца интересуюсь ежедневно. Поддерживаю кадры всячески, можно сказать. А оклад в ноябре я в последний раз видал, просьба зафиксировать данный момент в протоколе.
А руководство сразу кричать начало. Мигом Козлобитову премию припомнили, которую он в тыща девятьсот девяносто девятом году получал. А также то, что отпрашивался он в позапрошлом году на похороны тестя. И все недовольный ходит. Все-то ему недодали. Все бы ему деньги выпрашивать. А какие деньги, если текучка ужасная? И в ноябре надо бы не давать ничего было. Погорячились.
- Есть такая, - кадровичка Сидорова Козлобитова за ворот рогожки взяла, - народная мудрость одна. Приходят люди в конторку, а уходят от начальника. Понимаете суть мудрости, обвиняемый?
- Понимаю, - поник Козлобитов. И подол рогожки начал в руках комкать.
- А коли понимаете, - Сидорова раскраснелась и по столу шарахнула, - так и исправляйтесь! А то быстренько мы вас заменим другим человеком. Который поумнее и с сотрудниками умеет ладить прекрасно. Ишь, развел текучку!
И Хитрук тоже кулаком по столу шарахнул. Для острастки.
И начал Козлобитов исправляться. Дома кубышку свою разорил - на зарплату коллективу отнес. Отдал свой стул одному кадру. Стол - другому. Третьему карандаш подарил. Сам домой кадры развозит вечерами - на троллейбусе и за личный счет. И упрашивает все время не убегать эти кадры, а поработать хоть чуток.
“Это сперва, - уговаривает, - кажется, что тлен и безысходность у нас тут. Это попривыкнуть просто надобно. Проникнуться, так сказать, духом конторки. Разделить ее печали и радости. Миссией проникнуться, съесть пуд соли. Я тут уж третий десяток лет тружусь - очень довольный”.
И как-то чуть потише текучка в конторе этой стала. Хотя вовсе не исчезла она, конечно. Но захотели некоторые кадры росту карьерного. А какой тут рост, если он Козлобитовым уже прочно занят? Дальше-то куда расти?
Пробовали Иван Иваныч с Сидоровой намекнуть Козлобитову. Мол, делай всех кадров начальниками. Пусть карьерный рост у людей будет.
А Козлобитов завозмущался вдруг.
- Я, - сказал он со слезой в голосе, - тут с тыща девятьсот девяносто девятого тружусь. Глубже меня рабочий процесс никто не знает. Как это - всех начальниками делать? Несогласные мы. Как это, когда все начальники? Не может такого в природе быть!
- А как хочешь, - кадровичка Сидорова легко согласилась, - мы спорить не станем. Мы тогда по-иному вывернем. Коли все начальниками быть не могут, то давай-ка, Козлобитов, ступай в линейные сотрудники. Разжаловали мы тебя. И пусть у тебя будет целых десять начальников. И это еще меня и Хитрука И.И. не считая. Что, добился своего? Ступай-ка забор отмывай. Опять там художества нарисовали. По твоему, между прочим, недосмотру. А ну, кыш!
И тут окончилось терпение у Козлобитова. Забрал он свой личный карандаш у кадра, рогожку оправил на тощем животе - и сам беглецом стал. И на заборе оставил размашистый автограф.
А дальше у него карьера получше складываться начала. Можно даже сказать: головокружительно.