Я не люблю планерки. И летучки не люблю. На них я чувствую себя полевкой, обожравшейся отравы на совхозном поле. Или двоечником Сидоровым, которого силой принудили рисовать стенгазету после уроков. Совещания, собрания - у меня сводит скулы. Хочется зевать пломбами наружу, скорчить дурацкую рожу или постучаться головой о клавиатуру. Я был бы не против, если бы их проводили реже. В идеале - не проводили вовсе. Пожалуй, добровольно я согласен лишь на итоговое предновогоднее собрание - с цветными диаграммами и графиками. Но только при условии предварительного угощения рабочего коллектива каким-нибудь легким аперитивом.
В моей конторе, к сожалению, любят совсем обратное. А потому с утра и до ночи мы собираемся и усиленно совещаемся. Говорим мы много - по очереди и хором. Если говорить мало - у окружающих возникает сомнение в твоей вовлеченности в процесс. На молчунов смотрят подозрительно. Поэтому мы усиленно шевелим губами в мониторы - оправдываем зарплаты.
Обычно я не смотрю на говорящих коллег - ничего нового мне там не покажут. Я внимательно рассматриваю себя. В обычной жизни мне недосуг осмотреть свое сорокалетнее лицо. Даже бреюсь я вполглаза - потому что утро и суета.
Я смотрю на себя и думаю о том, что мешки под глазами отлично драпируются очками. Или о том, что мне идет синий цвет - он хорошо коррелирует с мешками. Но чаще о том, что шевелить губами качественно отличается от ворочания мешков из рогожи.
Наша начальница, Людмила Борисовна Тяпкина, не пытается нам нравится. В мониторы мы обычно видим ее подбородки и кусочек ноздри. Ноздря и подбородок находятся в вечном движении - Людмила Борисовна любит и умеет поговорить. Однажды она без остановки говорила два часа и сорок девять минут о миссии нашей несчастной компании. Я сожрал два совхозных поля с отравой и заболел с температурой.
“А вы что нам скажете, начальник отдела закупок?”. Это мне. Я отвлекаюсь от мешков и очков и обычно говорю, что полностью согласен с предыдущим оратором. Такой ответ не сильно симпатичен Людмиле Борисовне - она высовывается в монитор по грудь. Я вижу ее брови и круглый возмущенный рот. Грудь тоже вижу - она обычная, женская. Отчего-то это меня всегда удивляет - что обычная. Людмиле Борисовне кажется, что я никогда ее не слушаю. Вообще-то, это правильно кажется. И она ловит меня, как нерадивого школьника. Однажды, к примеру, я согласился с оратором, который заявил, что всех нас давно пора гнать несвежей ветошью. Того оратора, действительно, вскоре выгнали ветошью. А меня пока нет. Наши закупки - если вдруг не совещаются - то работают как проклятые.
Иногда мы собираемся прямо в кабинете руководителя. Смотрим друг на друга. Улыбаемся или хмурим физиономии. Все зависит от повода, по которому нас усадили за один стол. Чаще мы собираемся по неприятным поводам. Поэтому делаем озабоченные лица на всякий случай. Мы сидим с прямыми спинами. И складываем пальцы в замок. Будто сейчас начнем согласовывать бюджет целой страны. Или план нападения на коварного врага. Хотя повод наших собраний может быть куда более скромным - например, обсуждение того факта, что какой-то негодяй опять не вымыл за собой кружку на кухне.
Я ненавижу совещания. Я презираю их всей душой. И разговаривать после работы я не люблю категорически. Если случайный прохожий спрашивает у меня дорогу - я молча машу рукой в сторону улицы Кржижановского или автовокзала. Дома я мычу жене. А она в отместку мычит мне. Детей и собак я воспитываю взглядом и бровью. Я мечтаю о том, чтобы люди говорили поменьше. Чтобы каждому при рождении отсыпали не сильно большой запас этого чертова говорения. И тогда люди тряслись бы над каждым своим словом - как алкоголики, глубоко осознавшие порок, над своей многострадальной печенью.
Как Муся Кошкина в декрет не хотела
Сменила работу и очень жалею. Лучше бы детям в детсаду носы вытирала
Работаю на удаленке: "Возьми нашего Андрюшу, все равно дома сидишь!"
Случай в конторе: кто плюнул директору в кружку?
Сходила к начальнику с небольшой просьбой. Сижу и реву теперь