Недавно по радио с сожалением говорили о том, что у современных людей преобладает клиповое мышление. Оно характерно рассеянностью внимания и неспособностью анализировать большие объёмы информации. Многие молодые, да и не только молодые люди, уже не могут воспринимать большие объёмы печатной информации. И это уже становится серьёзной проблемой нашего общества.
Я вспомнил об услышанной передаче, когда прочел третью книгу узла «Март 17-го». Она - часть центрального огромного труда Александра Исаевича Солженицына под общим названием «Красное колесо». Гениальность «Красного колеса» - в его всеохватности сложнейшего коренного перелома в судьбе Российской Империи. Это - огромный труд и читать его очень непросто. Автор буквально по дням анализирует трагедию России. Его тексты насыщенные, максимально информативные без каких-либо лирических отступлений. Читая «Март 17-го», ощущаешь плотный фон того времени. Он усиливается постоянными документальными вкраплениями, выдержками из газет и листовок. Гротеск между хвалебными посланиями стран, между непрерывным восхищением свершившейся революции и общей картиной надвигающейся разрухи и гибели государства, усиливается личными переживаниями героев.
«Революцию все петербуржане видели своими глазами. А с первой газетной страницы стали узнавать нечто совсем иное. Невнятно упоминались «эксцессы», «анархия» – но никто не разъяснял, что это такое именно. Все знали, что по квартирам ходят и грабят солдаты, но газеты писали: «переодетые в солдатскую форму грабители, хулиганы», – как будто «хулиганы» было такое известное сословие, или так легко столь многим переодеться в солдатскую форму. Об убийстве адмирала Вирена и офицеров в Кронштадте пресса, дождавшаяся свободы, писала по сути одобрительно («стоял за старый порядок»), и не убийства видела, а что Кронштадт таким образом присоединился к революции. Поскольку революция была сразу же объявлена великой, бескровной, солнечной, улыбающейся, – то трупы офицеров и растерзанных городовых надлежало замалчивать во имя идолов свободы. Так много цветилось красного повсюду, что кровь убитых не была видна. Расстрелянного Валуева даже «Новое время» называло «скончавшимся», а не убитым. И убитого адмирала Непенина некролог напечатать никто, кроме «Нового времени», не решился. Складывалась жуткая картина: вчера был хорош, наш герой и гордость, и даже присоединился, а сегодня убили – ну что ж, туда тебя.
Все в городе знали о разгроме и грабеже «Астории» – из газет же оповещались, что «Астория» пулемётами обстреливала народ. О полицейских пулемётах – на чердаках и крышах – была сплетена самая наглая, но и удачно привившаяся ложь. Первая пустила её «Биржёвка» Проппера – пошлейшая из пошлячек, и было подхвачено всеми, и так много раз повторено, потом уже изустно, что все и поверили, хотя никто никогда ни одного такого полицейского пулемёта не обнаружил. И ещё отдельная ложь: что пулемёты стреляли с церквей и колоколен, – только биржевая газета могла так соврать. Однако поверили все, хоть включай в хрестоматии.»
Я уже писал и не боюсь повториться. Читать огромное произведение Солженицына «Красное колесо», держать себя в постоянном эмоциональном напряжении – большой интеллектуальный труд. Отчасти можно понять тех людей, которые после очередной статьи про книгу Солженицына набрасываются на него с грязными нападками. Эти люди прекрасно сознают, что им не осилить трудов великого Солженицына, они не могут его понять и осмыслить. От того их уязвленное самомнение возбуждается еще больше. Им, во что бы то ни стало, необходимо доказать ненужность чтения Солженицына. Ибо кто его прочел, становится мудрее. Вот что можно сказать по поводу нижеприведённого комментария? За своим хамством комментатор пытается скрыть свой низкий интеллект, самодовольство и бескультурие. Такие люди вызывают только жалость.
Однако, вернёмся к «Красному колесу». В третьей книге «Марта 17-го» Солженицын раскрывает всю личную трагедию Николая Второго. С одной стороны, добровольное отречение от престола – величайшее предательство основ российской государственности. «За Бога, царя и отечество» рухнуло в одночасье. С другой стороны, автор показывает нам большое давление на царя, которое оказывали генералы, руководители Думы и Временного правительства. Он искренне поверил всем им и был жестоко обманут. Еще вчера он был всем, а сейчас он стал никем, хуже того, он стал арестованным. Причем об аресте ему сообщили свои же генералы. А зачем арестовывать? На этот вопрос автор не даёт ответа. Хотя требование арестовать Николая выдвигались и на Совете народных и солдатских депутатов, и во Временном правительстве, и в Государственной Думе. Зачем, вот в чем вопрос. В книге ярко показана человеческая трагедия царя.
«Да, вот уже подошла и грустная пора – уезжать. Перед вечером пришёл добрый Алексеев объявить, что завтра будет приготовлен поезд – и удобно ехать, никаких препятствий больше нет.
Так и всему, всему на свете наступает конец. Сегодня после чая Николай со щемящим чувством стал укладывать вещи – свои и сына, которому уже никогда сюда не приехать, никогда тут не играть. А он любил…
В доме кое-где начали укладывать дворцовое имущество – сервизы в ящики, упаковывали старинное чайное серебро, сворачивали ковры.
Всегдашняя тоска от разорения гнезда.
Печально собирался Николай, но внутри него нарастало другое – самое высокое прощание, – не с губернаторским домом, не со штабом, не с Могилёвом, – но со всею 12-миллионной армией, – и кто сидел в окопах, и кто подпирал фронт изблизи, и кто шагал в маршевых ротах, и кто лежал по госпиталям и ехал в санитарных поездах, и кто ещё только обучался в запасных полках, – со всем этим единым могучим храбрым существом, так преданным ему до сих пор, как большой добрый зверь.
Душа не давала обминуть это самое главное прощание.
С той минуты как камердинер Волков внезапно доложил: «Государь император!» – и Аликс бросилась ему навстречу – полубегом, сколько ноги несли, – и увидела – неузнаваемого старика – коричневого, с тёмными тенями под глазами, во множестве морщин, ещё не бывших две недели назад, с поседевшими висками, и с шагом – не прежним шагом молодого, сильного человека, но потерянно усталым, сбивчивым, – могла ли она, могла ли она бросить ему хоть один упрёк – хотя столько ошибок наделал он?»
Армию Николай любил и боготворил. С большой болью в сердце он обратился к ней с последним словом:
«… В последний раз обращаюсь к вам, горячо любимые мною войска! (И слёзы застилали – непереносимо.) В последний раз… обращаюсь к вам… Да поможет Бог новому правительству вести Россию по пути славы и благоденствия… Да поможет Бог вам, доблестные войска, отстоять нашу Родину от злого врага… Уже близок час, когда Россия со своими доблестными союзниками… Эта небывалая война должна быть доведена до полной победы… Кто думает теперь о мире – тот изменник отечеству, предатель его… Повинуйтесь же Временному правительству… слушайтесь ваших начальников… Да ведёт вас на победы святой великомученик и Победоносец Георгий…»
В Петрограде не смолкали митинги. Создавались различные комитеты и учредительные собрания. Комитет поваров, комитет горничных, учредительное собрание дворников. Конечно, уже не бегали перепоясанные пулемётными лентами матросы и солдаты, не проносились грузовики, набитые военными. Открывались рестораны и театры. Казалось бы, жизнь налаживается, но это только казалось. На самом деле был полный раздрай.
«Революцию все петербуржане видели своими глазами. А с первой газетной страницы стали узнавать нечто совсем иное. Невнятно упоминались «эксцессы», «анархия» – но никто не разъяснял, что это такое именно. Все знали, что по квартирам ходят и грабят солдаты, но газеты писали: «переодетые в солдатскую форму грабители, хулиганы», – как будто «хулиганы» было такое известное сословие, или так легко столь многим переодеться в солдатскую форму. Об убийстве адмирала Вирена и офицеров в Кронштадте пресса, дождавшаяся свободы, писала по сути одобрительно («стоял за старый порядок»), и не убийства видела, а что Кронштадт таким образом присоединился к революции. Поскольку революция была сразу же объявлена великой, бескровной, солнечной, улыбающейся, – то трупы офицеров и растерзанных городовых надлежало замалчивать во имя идолов свободы. Так много цветилось красного повсюду, что кровь убитых не была видна. Расстрелянного Валуева даже «Новое время» называло «скончавшимся», а не убитым. И убитого адмирала Непенина некролог напечатать никто, кроме «Нового времени», не решился. Складывалась жуткая картина: вчера был хорош, наш герой и гордость, и даже присоединился, а сегодня убили – ну что ж, туда тебя. Все в городе знали о разгроме и грабеже «Астории» – из газет же оповещались, что «Астория» пулемётами обстреливала народ. О полицейских пулемётах – на чердаках и крышах – была сплетена самая наглая, но и удачно привившаяся ложь. Первая пустила её «Биржёвка» Проппера – пошлейшая из пошлячек, и было подхвачено всеми, и так много раз повторено, потом уже изустно, что все и поверили, хотя никто никогда ни одного такого полицейского пулемёта не обнаружил. И ещё отдельная ложь: что пулемёты стреляли с церквей и колоколен, – только биржевая газета могла так соврать. Однако поверили все, хоть включай в хрестоматии.»
Много места в книге уделено разложению армии. Как ни странно, самоотречение царя , февральско-мартовские события лишь подняли патриотические настроения в армии. Германцы будут разгромлены. Но в Петрограде создавались какие-то временные комитеты, советы рабочих депутатов, советы солдатских депутатов, еще каких-то депутатов. И каждый хотел порулить, желательно, армией. По армии пошел гулять Приказ № 1, где солдатам предписывалось не слушать офицеров, выбирать полковые комитеты, выбирать себе командиров. Началось разложение дисциплины сначала в тыловых частях, потом очередь дошла и до передовой.
«Жить оставалось только надеждой, что через месяц-два всё устоится, угомозится – и боеспособность армии восстановится. Но по всему, что капитан Клементьев видел в своей батарее и слышал из окружающей пехоты, – солдатское настроение, напротив, раскачивалось и стало такое переменное, что у офицеров опускались руки. За порывом тёплого разговора – тут же какая-нибудь дикая выходка или недоброе слово, до-слышанное. Пойдёшь от нечего делать пушки осмотреть – из землянки выглядывают, бурчат: «Вот, заноза, дырку в целке ищет.» И что было правильно: тотчас же пытаться поставить ослушника на место – или не замечать и ждать, что сами убрыкаются?
От начальства получить указания было не от кого. Командир дивизиона продолжал линию, что революция – к лучшему и нас спасёт. А командир батареи, и всегда-то широкой плывучей комплекции с расплывшейся лысиной на голове, – ещё разрыхлился, расслабился и у себя в землянке всё раскладывал пасьянсы.
– Да-а-а, – говорил с сожалением или завистью. – Теперь многие офицеры отпрашиваются в госпиталь. Собирался и я заболеть, да совесть не позволила. Если б не долг войны – взять да и уйти, пусть управляются сами. Но надо всё-таки, знаете, спасать Россию. А с кем, спрашивается, спасать, если солдаты из окопов убегут? Уж вы, Василь Фёдорыч, прошу, держите батарею, – вы молодой, духом крепкий и происхождения народного, к вам доверия солдатского больше. А нам – теперь трудно стало с солдатами разговаривать. Хоть и признали мы безропотно новый строй – а всё бесполезно.
Не прошло и трёх недель революции – армия была расколота до основания, шаталась и гибла. Не то что наступать в этом году на Германию, – разумному военному человеку было ясно, что для спасения самой-то армии, чтобы было кому стоять, могли остаться только недели!
Продолжать войну? – уже в прошлом году это было преступно перед русским народом. Сегодня – это стало и безнадёжно. После того как отпробовали шипучего комитетского напитка – кто ж вернётся в старый строй? Теперь-то, после революции, – продолжать войну самоубийство.
Теперь долг – не переть на войну, не жалея лба, – но спасти народ в час его охмеления.
Да вот: как Гучков допустил эту «Декларацию прав солдата»? Он возвышает энергичных офицеров – и он же разваливает армейские уставы? И чего он ещё наворочает?
И какой же смысл возвышаться по куче, которая рушится?»
И все же автор оставляет нам маленькую надежду, что Российская Империя встаёт на путь парламентаризма. Работало временное правительство, изо всех сил пытаясь наладить экономику, восстановить общественный порядок. И, надо сказать, многое удалось сделать. Но события февраля – марта 1917-го года нанесли непоправимый урон Российской Империи. Поистине, это была катастрофа. Катастрофа еще усиливалась тем, что волнения происходили в дни, когда страна находилось в состоянии войны. И никто из руководителей государства не предпринял конкретных действенных мер по подавлению бунта. Наивно полагая, что всё само собой утрясётся. Не утряслось. Вернее, трясёт аж до сих пор. Гениальность «Красного колеса» состоит еще и в том, что автор очень точно и ясно расставил все акценты, создал предельно объективную картину Февральской революции.
Статьи, посвящённые фундаментальному труду А.И. Солженицына "Красное колесо"
- О книге «Апрель семнадцатого» можно прочесть здесь
Благодарю Вас за то, что прочли статью. Всего Вам самого доброго! Будьте счастливы! Вам понравилась статья? Поставьте, пожалуйста, 👍 и подписывайтесь на мой канал