Окончание "Записок" отставного генерал-майора Сергея Ивановича Мосолова
Взял я у постояльца русского две прокламации от интенданта Лессепса, напечатанные по повелению Наполеона на русском и французском языке к народу российскому, чтоб привозили хлеб и фураж в Москву на продажу; но спасибо не оказалось таких дураков; в Немецкой Слободе зачали было продавать мясники мясо; но на другой день у них все даром поотымали французы, и после оных прокламаций как же верить их словам?
А мясники насилу ушли из Москвы. Кофий же, сахар и чай, и вино продавали одни француженки, приехавшие с ними, и то только за серебряные деньги, потому и не можно было мне купить ничего; осталось от всех денег у меня в книжке памятной 75 руб. ассигнациями, которая у меня была зашита в подушке, там же и часы золотые с цепочкою бриллиантовою спрятаны были, уцелели, и то удивительно, ибо и перины иные растрясывали.
Патенты на чины и рескрипты, присланные с орденами от Государыни Екатерины Алексеевны, блаженный памяти Второй, и прочие бумаги, собранные мною в одно место, в портфеле положенные, были ими унесены; но как там денег не нашли, в саду у Шевалдышева их и бросили; уже нашли после меня, принес ко мне Шевалдышева сын Александр, все мокрые, насилу мог высушить; обрадован был очень, что они не пропали: еще Бог до меня милостив, а ордена можно и купить, когда деньги будут.
Счастье было мое, что изба у дьячка была теплая; жил вместе с людьми и мещанином Михаилом Николаевичем Поповым, что у меня дом берег, как я иногда из Москвы выезжал. Дьячок Григорий Иванович был его дядя, за то заплатил ему 25 руб. денег и за то, что мне он мне давал иногда чайку и меду; а потом живописец Иван Иванович, фамилии его не помню, увидел моего человека Василия у ворот стоящего, и, узнавши от него, что я пребываю здесь в доме, ко мне пришел, ибо мы прежде сего с ним знакомы были.
Сжалясь над моим состоянием, побежал к французскому генералу-ордонатёру, фамилия его Нёвевиль (Neuvevil'e), у которого он был поневоле переводчиком, объяснил мое состояние ему, и что я в дурной квартире лежу, болен, без малейшей пищи; сей ордонатёр видно был доброго сердца, тронулся моим состоянием, или для того, что он из дому выезжал жить в Кремль, тотчас прислал сего живописца просить меня жить в тот дом, где он стоял.
Сей дом г-на Веневитенова каменный, о двух этажах; однако ж, в осторожность свою, я велел позвать к себе того дома управителя, спросить, - "согласен ли будет он на ciе?". Пришел он ко мне и просил усердно, говорил: "при вас, де мы все дворовые люди спокойнее будем, да и люди меня лучше слушаться будут, а то многие французам помогают".
Итак, меня в тот дом перенесли 8 числа октября, и дали мне пустые две комнаты, где прежде французский офицер жил, уже все ограбленные; правду сказать подлинно, сей ордонатёр добрый, велел своему повару мне варить суп мясной, и дал мне полторы головы сахару, кофию больше 5-ти фунтов, 7 бутылок вина белого, полторы штуки фризу, которым я одел себя и людей всех, даже и из Кремля присылал со своим человеком мясо; и потом перед выходом из Москвы мне выпросил у Лессепса 100 рублей денег и прислал с тем же переводчиком.
Стало и у французов есть добрые люди и жалостливые над несчастными; дай Бог ему здоровья! Даже и в солдатах есть много добрых людей; как я был в саду у Шевалдышева уже больной и раненый, то иные французы приходили посидеть с нами, и с собою вино разного сорту приносили, потчевали и нас им, и детям давали коринки, без сомнения, что все было награбленное; а иные были даже босы и наги; однако ж ничего не брали, и сапог ни с кого не снимали, уходили от нас ничего не сделавши злого; разговоры иногда слышал на французском языке, между ими похожий на ропот: "завёл нас Наполеон далеко, как-то и когда увидим свое отечество, ведь еще не всю Россию взяли".
Видно много недовольных есть в армии; а большая часть служит из страху.
Как французы оставили Москву разоренную, то хотели взорвать и весь Кремль, - так было слышно, но видно не было уже время им каналы для пороху подкапывать, или не было таких инженеров знающих, только часть стены к арсеналу взорвали, да караульню с колокольнею, а дворец зажгли.
По выходе их, вступили казаки и прочие войска российские под командою генерал-майора Ивана Дмитриевича Иловайского. Французы вышли из Москвы под командою маршала Мортье 11-го октября до свету, пошли по Калужской дороге; так было слышно.
В доме Веневитенова жил я до 23-го октября, уже немного выздоровел, ходил пешком, направлял ноги слабые; ибо время сделалось теплое и дни прекрасные, как бывает весною; иногда заходил обедать к Тутолмину, спасибо ему, человек добрый, рад был, когда приду, у него нашел я живущего тайного советника Повалишина, и приходившего также обедать, генерала Сипягина, так же ограбленных французами.
А как приказчик Степана Степановича Апраксина, Бизбаум, уведомился обо мне, что я болен и нахожусь с людьми моими в доме Веневитенова, пришел ко мне; я просил его, чтобы он перевез меня с людьми моими в село Ольгово Степана Степановича. Рад был, что он послушался и то сделал. Итак, приехал в Ольгово 24-го октября 1812 года в четверг.
В сем моем страдании удивительного случилось, к замечанию, следующее.
1. В чужом доме, куда пришел, коляска и дрожки еще не были разграбленные и дом еще не был французами зажжен, велел я людям поскорей из коляски и дрожек взять, что лучшее и спрятать, а особливо белье и шкатулки; человек, белье вынимавший из чемодана, из которого в то же время выпала на землю одна книжка, которых там было положено до 60 лучших.
Я увидел ciе, что за книга сама собою выпала, и велел, подняв, принесть ко мне: "Жизнь и страдания Иисуса Христа" на французском языке, "par Sainte Real". Я подумал: "видно, и мне страдать и терпеть от злодеев".
2. Образ Казанской Богоматери, благословение отца моего артиллерии капитана Ивана Григорьевича, данный мне из рук его при конце его жизни, когда мне еще было только 10 лет, грабителями французами два раза был с меня снят у купца Шевалдышева Тимофея в саду; ибо на сих складнях есть цепь серебреная и вызолоченная. Сей образ на другой день обратно ко мне приносили, в первой раз баба, а во второй раз мальчик того купца находили его в саду. Благодарю Бога: весь цел и теперь у меня есть.
В Ольгове я жил три года и 16 дней. Отведен мне был дом летний; однако ж, я в нем прожил три зимы и до тех пор держался там, пока занемог простудою, коликой в левом боку, опять сделалась pleuresie против самого сердца. Степан Степанович Апраксин, сжалась над моим состоянием, позволил мне переехать в сельцо Перемилово, его ж владения, где занял я один флигель и с моими людьми; благодарил Бога и Степана Степановича, что позволил жить в теплом домике, 10 верст от Ольгова Дмитровского ж уезда, а от города Дмитрова 3 версты.
Живши в Ольгове, ездил на охоту с борзыми собаками, а зимою с ружьём на лыжах, ходил почасту за зайцами; ciе делал для моциону, чтоб натуральные члены тела не ослабели.
Забыл я написать. Как из города Бронниц переехал я жить в Москву, был очень болен, имел pleuresie от простуды в правом боку, или, лучше сказать, "один Бог знает от чего"; но увидев себя на конце жизни, послал за своим духовником, чтоб приехал с дарами таинства Божия и меня, исповедав, причастил бы, что и совершилось; благодарил всемогущего Бога!
После приобщения на третий день сделалось мне легче, так что день ото дня приходил я в лучшее состояние; однако ж, оной болезни продолжение было около трех месяцев. Во время исповеди обещался я, если останусь жив и здоров, сходить пешком к мощам угодника Божьего Сергия Радонежского Чудотворца и преподобному Сергию отслужив молебен, приложиться к его мощам.
Благодарил Бога, что ciе обещание по выздоровлении я исполнил. А в 1817-м году сельцо Перемилово, в котором я жил, поступило в приданое за дочерью Софьей Степановной: то Степан Степанович Апраксин писал ко мне письмо, чтоб я из того села выехал. Квартиры за постоем полка не нашел, но купил дом у исправника Дмитрия Ивановича Савастагулова, в котором и начал, по определению всемогущего Бога, жить с моими людьми с 7-го числа месяца мая 1817 года.
Захотелось написать и некоторые свои молодых лет шалости и любопытства, случившиеся во время прошедших дней моей жизни.
Как адъютантом был в Архангелогородском пехотном полку, в праздное время учился я у музыканта Быхова плавать по воде один и с фашиною; он очень был этому мастер; при Фальче, в Молдавии, Прут-реку я переплыл с Быховым, имевши перед собою в руках фашину, а как пошли от реки Яломицы, уже бывши с полком в Валахии, в корпусе генерал-аншефа Эссена, и случилось полку идти подле берега реки большой Дуная, день был очень жаркий; солдат и много офицеров отпущено было мыться и купаться в Дунае, захотелось и мне.
Отпросился и я у подполковника де Ласси (что ныне полным генералом) и пошел с подпоручиком Шестаковым купаться, у берега много я плавал и легко, чему очень дивился Шестаков, что я мастер. От сей похвалы родилось "желание переплыть Дунай", а к тому ж и понуждало меня то, что сказали, есть там, на острове удивительные пещеры.
Я перекрестясь и поплыл; и переплывши уже середину, как взглянул, что там очень крутой берег, то и испугался, что мне пристать будет там нельзя и негде и так от сего воображения ту ж минуту у меня руки опустились, я принужден поворотиться назад, и лишь доплыл до стержня реки, где быстрее всегда вода течет, понесла меня оная по своей воле; я имел еще силы закричать Шестакову, чтоб он постарался меня спасти - тону; а он нескоро и поверил, думал, что я кричу, шутя; но увидел, что все уже люди, на берегу бывшие, зачали суетиться, стал искать тех, кто умеет плавать; ибо тут лодки нигде не было, а я уже из памяти выбился и захлебнулся несколько раз.
К счастью моему он нашел бомбардира из роты капитана Базина, зовут его Иван Григорьевич Дураков, которой плыть пустился по средине и увидел только мои волосы; меня догнал и нырнувши под меня, так был силен, что одною рукою меня до половины из воды высунул наверх.
Хотя и был я без памяти, однако же, проглянул на свет. Он вел меня как рыбку, одною рукою к берегу, а другою плыл, или лучше сказать грёб; после еще помог ему 1-й роты солдат Агеев. Приведши меня к берегу, не вытащил всего меня вон из воды, а весь корпус мой держал в воде до тех пор, пока я всю воду выблевал вон; и думаю, тем спас меня от водяной болезни или от горячки.
Как тонул, эту смерть я точно испытал; ибо уже без чувств был; мучила меня совесть долго, что я произвольно и без нужды поплыл на ту сторону и сделался сам себе для похвалы убийцей. Сему бомбардиру я заплатил все, что имел у себя дома денег, да у Базина капитана выпросил его в 1-й класс для большего жалованья.
Сей случай, думаю, помнит господин шеф того полка, что в Москве, генерал-майор Рехенберг; ибо он в том же полку был, служил прежде поручиком, а потом капитаном, да может быть и бомбардир Дураков еще жив.
Еще тонул на Кавказской линии, на реке Тереке. Этому свидетель Степан Степанович Апраксин. Поехали мы осмотреть все мосты по дороге, что идут в Грузии, те, кои Павел Сергеевич Потемкин делал "для монумента, своего имени", за Владикавказом, названным от него же крепостью (а то было - бездельный редут, четвероугольный из каменьев сложен, как огороды обкладывают; а он за таковые крепости и эту дорогу более 700 тысяч рублей уходил из казны царской).
Доехали мы до первого той реки пролива, увидели пирамиду наподобие версты Царскосельской, что там казалось чудесами, на которой вырезаны слова (я позабыл что), а мосту только осталось клочки железа, весь вода изломала, ибо он был деревянный, окроплён железом. От сего Степан Степанович Апраксин воротился назад, а я поехал с 6-ю казаками вперед далее в горы, чтоб и другой увидеть пролив.
Доехав до реки Терек, там уже мосту и знаков нет, где был; сей рукав я переехал кой-как с большою опасностью и с казаками, очень вода быстра, а только была по колено лошади. Но через 3-й рукав той реки казаки мои не едут, а говорят мне, "что тут, как Тамара, полковник ехал из Персии, то будто бы пять человек казаков утонуло". Я этому рассмеялся и сказал: "видно лошади их были пьяны"; а сам, ударив свою лошадь плетью, которая прыгнула в воду, и не успел я отъехать от берегу на 6-ть шагов, как лошадь моя повалилась от быстроты воды и упору в лошадь, хотя и по колено есть только глубины.
Я ухватился за гриву и потом оторвался; вода меня то зальет, то я встану на ноги и, боровшись с водой, сержусь, что не могу идти; но как из сил выбился, то уже вода покатила меня как камень, и к счастью моему прибила волнами ближе к тому берегу, по которому казаки бежали и не спускали меня со своих глаз, подали мне конец тупой пики и держали двое; боялись видно, чтоб я их не стащил в воду.
За конец пики меня вытащили на берег, где я отдыхал более четырех часов, а лошадь пропала и с седлом, водою унесена. Дали мне казаки свою лошадь, а двое на одну сели, доехали мы до славного Владикавказа, который никогда не владел Кавказскими горами и около их горскими жителями. От того места оный редут был в 25 верстах; там отдохнувши, ибо был весь мокрой немного посушился, приехал потом в Моздок, где и Апраксина нашел.
Он удивился что со мною случилось; я ему отвечал, что я доехал до самого "нельзя"; однако ж после сего "нельзя", я сделался болен горячкою и уже в Москве вылечился, как приехал жениться на Настасье Ивановне Бугрюмовой (что и совершилось в церкви Рождества Христова на Петровской улице 1785 года октября 8 дня; отец посаженой был князь Юрий Владимирович Долгоруков, а мать Марья Степановна Талызина, сестра родная Степана Степановича Апраксина).
Когда Крым мы покорили силой оружия, князю Потемкину, как прихотливому вельможе, возили всякий день донские казаки свежий лед, уверяя всех, что "они его достают из пропасти на высокой горе". Я это услышав, отпросился у своего полковника Апраксина; поехали мы трое до того места, где берут лед, с капитаном гвардии Киселевым Федором Ивановичем и майором Карташовым; казак был нам проводник.
На дрожках доехали мы до горы, а потом сели на казацких лошадей и все на гору ехали верхами более 5-ти верст. Потом приехали на площадку, на коей были плиты камня дикого; я спросил казака, где ж то место, что вы лед берете, он мне показал; подыхали мы к яме иррегулярной в своей окружности, не более кругом 26-ти аршин, отдавши лошадей держать казаку, зачали спущаться за казаком вниз, то есть шли мы все трое; ступень более 40 сделали, так уже свет мало был виден сверху.
Потом казак привязал веревку к камню, и спустился еще ниже, по веревке цепляясь руками и перебирая вниз, а нам велел, коль скоро затрясет верёвкой, тянуть оную вон, что мы и сделали; и подлинно вытащили свежего льду большой кусок. Я этому не поверил; говорю своим товарищам, может быть туда казаки наклали льду, и нас обманывают, а более для того, чтоб с князя брать деньги за лед.
Спустился и я туда к казаку, и подлинно нашел правду их; как будто бы в погребе там холодно, и сосульки сверху висят, а вниз нора еще пошла, куда я камень кинул, но эха от упаду не слыхал; видно очень далеко. И Карташов спускался, только Киселев не хотел; оттуда приехали и уже всех уверили, что казаки лед действительно из пропасти возят. После сей опытности или поверки, я подумал о казаке первом, который добровольно решился спуститься в неизвестную пропасть, где мог бы получить смерть, единственно, чтоб угодить роскошному вельможе, а нам уже не ужасно было то исполнить: был смелого духа человек.
Дуэли, по воле моей имел два раза, а секундантом был три раза.
1-я дуэль была у меня, как был еще поручиком. Стояли мы лагерем подле Журжи, что на Дунае, с подпоручиком артиллерии Новосильцевым, которому я ухо перерубил и на руке рану дал; но он так оробел, что на коленях стоя просил у меня прощения; меня же немного по руке он зацепил; дрались шпагами, бывши в корпусе графа Ивана Петровича Салтыкова; за то, что он дерзнул наших офицеров вообще при мне бранить. О сей дуэли знал Тарсуков Ардалион Александрович, что ныне при дворе Его Величества служит, а тогда был он квартирмистром в 4-м гренадерском полку.
2-я дуэль была уже в 4-м гренадерском полку (я служил капитаном; в Польше стояли лагерем) с капитаном Ивановым. Я у его руки пальцы перерубил, что уже не мог держать и шпаги; тут и помирились; а произошло за то, что он приревновал к своей девке, к которой я как Бог свят! ничего не чувствовал и не имел дела. В команде были тогда у бригадира Левашова Александра Ивановича, о чем и он после узнал, и Степан Степанович Апраксин потом узнал.
В 1-й раз секундантом был у майора Григория Потаповича Зиновьева и у поручика Коробьина Николая Григорьевича, кои служили в том же 4-м гренадерском полку, стоявши на квартирах в городе Рославле Смоленской губернии. Они стрелялись, но к счастью обиженный, т. е. Зиновьев, не попал в Коробьина; то я совет дал поручику Коробьину уже выстрелить вверх, дабы самому после не попасться в беду, если бы кто убит был; от сего великодушия они и помирились.
2-й раз в Москве как дрались на шпагах князь Сергей Иванович Одоевский с князем же Иваном Сергеевичем Гагариным. Я тогда жил в доме Степана Апраксина и был тогда немного болен; как сей Одоевский приехал и просил меня в секунданты к себе, что он едет драться; я было не хотел, но Степан Степанович меня упросил.
Рубились они на шпагах у Петровского дворца в лесу, и Гагарин уже было его погнал, даже мой Одоевский поскользнулся и упал; то я, остановив удар от шпаги, который летел по голове, сказал Гагарину, дай противнику исправиться, ибо я был у обоих один секундант, на что сам Гагарин согласился встать тому; а опосля сего Гагарин уже был порублен в руку; тут я их и развел; ибо уговор был до первой раны; и как я привез домой целого Одоевского, то жена его и все дети бросились ко мне с радостью благодарить за спасение от раны.
3-й раз был секундантом у внучатного своего брата Пафнутия Алексеевича Мосолова в Петербурге еще при жизни Государыни Екатерины Алексеевны. Он на палашах рубился с поручиком конной гвардии Сабуровым. Пришли они оба в конюшню полковую, я был обоих свидетель, и другой просил меня и верил мне. Пафнутий Мосолов проиграл и был в двух местах ранен, по щеке и по плечу очень больно; я их развел, и потом помирились, ибо брат обидел Сабурова в разговорах, и я тогда был еще секунд-майором.
Пьян был я от роду 7 раз. В капитанском чине один раз в Польше в селе Красном у полковника Матвея Петровича Ржевского. Был обед в день его ангела; всех офицеров он употчевал досыта, и сделался между капитанами спор "о повиновении и любви солдатской к своему командиру".
Некоторые офицеры говорили: "где есть слепое повиновение, там уже нет и любви искренней к начальнику." Я же, напротив, сказал, что "все можно сделать в солдатах, когда капитан хорош, то солдаты его боятся и любят"; а как была моя рота гренадерская и стояла в штабе, то я с позволения полковника и послал за нею, чтоб пришла с ружьями.
Рота собралась перед квартирой полковника, я, хотя тогда был уже очень пьян, ему отдал честь, а потом велел заряжать ружья; и как они отзывались, что нет холостых патронов, то я приказал зарядить с пулями, чтобы выстрелить в воду; ибо у двора был пруд. Они зарядивши с пулями послушались, а я как стоял перед ротою на месте, так и командовал "залп будет", и выстреливши закричал "ступай, ступай", и сам в воду кинулся, и они все за мною бросились в воду; однако ж, если бы меня гренадёры тут не спасли, я бы верно захлебнулся, ибо очень был пьян, вытащили мокрого.
На другой день уже спор решился сим опытом; ибо повиновение было, что гренадёры послушались броситься в воду, хотя и все перемокли и вымарались. А любовь была доказана, что меня спасли из любви и сожаления собственно своего и вытащили вон; а осторожность была соблюдена та, что против меня ряды не стреляли, видя меня пьяного.
Играть в карты начал я с чину адъютантского, а причиною был сего некто поручик в дежурстве графа Румянцева-Задунайского Шершнев; до того меня выучил и обыграл, что после уже стал брать в долг и ему проигрывать; однако ж нашего полку секунд-майор Адлерберг много меня от сего воздержал.
Но во всю мою жизнь никогда из вещей своих ничего не проигрывал, а после как узнал всякого сорта игры, то уже имел "контенанс" и осторожность и стал выигрывать сам, а особливо как в Польше стояли; тут мне очень посчастливилось, и что я имел хороших вещей и имение по большой части от выигрышу; казенных же денег никогда не касался.
Другие публикации:
- Полковник Неронов, собрав малолетних дворян из рот к себе в штаб, учредил гимназию (Записки отставного генерал-майора С. И. Мосолова)
- Это было при реке Кубани в генеральном сражении с горцами и турками (Записки отставного генерал-майора С. И. Мосолова)
- Наших много в волчьи ямы попадало, кои были на гласисе вырыты (Записки отставного генерал-майора С. И. Мосолова)
- Заплакал я горькими слезами, что труды мои были сделаны для другого шефа (Записки отставного генерал-майора С. И. Мосолова)
- Французов настоящих, как слышно, в войске не очень много было (Записки отставного генерал-майора С. И. Мосолова)