У Мани ситуация в семье очень безрадостная складывается. Супруг ее Петя внезапно уходить из родных стен собрался.
Так и заявил ей в один прекрасный момент:
- Прости, дорогая моя Маня, но вынужден я уйти из семейного нашего уютного гнезда. Прочь, долой, навсегда. В холод и одиночество. Хоть и тяжело мне дается такой решительный шаг. А все потому, что не могут в одной берлоге два медвюка ужиться. Не могут, понимаешь?! Супротив это мудрой природы. И вот я, гонимый обстоятельствами, ухожу. Привыкай без меня существовать на этом белом свете. Мужайся.
И похлопал Маню по плечу. А потом зарыдал так, как умеют лишь очень сильные мужчины - страшно и без слез.
И начал еще потихоньку вещи свои упаковывать в пакеты. Вчера носки и исподнее собрал, а сегодня за свитер и тренировочные штаны принялся. И вид у Пети очень грустный был.
Маня, само собой, тоже ходит и рыдает - муж-то золотой. И умоляет Петю шага решительного не совершать, а чуток потерпеть.
- Потерпи-ка, Петя, чуток. Куда же ты, горемычный, пойдешь? Неужто в свою избушку гнилую да деревенскую? У меня тут, на этаже, условия благополучнее все же. И мне тебя терять буквально невыносимо. Любовь ведь у нас. Свежий брак и все внутри еще бурлит.
Но Петя все равно вещи свои собирает. Дома, конечно, трагичная обстановка.
А корень ситуации был в том, что Мани старший сын, Митя, домой вернулся. Из рядов срочной армии. Отслужил и пришел себе дембелем. Вернулся в свое родное жилище. А там - какой-то Петя ходит в банном полотенце на тощих бедрах. И кошку Муську с диванов гоняет. Будто он натуральный хозяин тут и есть. Митя увидел это все и аж хмыкнул. Но как-то сдержал эмоцию.
И сначала, конечно, Петя с Митей товарищеские отношения строили. На рыбалку съездили даже как-то. А потом - как отрезало.
- Не нравится мне, маменька, - так Митя все говорил, - ваш супруг. Не лежит к нему душа. Неприятный он тип. Даже как-будто отталкивающий. И как-то без уважения он к вам отношение показывает. Все просит, чтобы вы ему подносили да подтирали. Тьфу глядеть. Будто вы служанка дармовая. Смотрю на него и нога непроизвольно задирается - пендаля выписать.
А Маня, хоть и была любящая мать, а не согласная с таким мнением. И говорила свое видение ситуации.
- Очень он меня, Митя, уж любит. Просто любовь свою не вываливает - стесняется посторонних глаз. И я очень сейчас счастливая женщина. Цвету вон.
А Митя ногу свою задирал все равно. И с Петей уже открыто пререкался.
- Не достоин, - кричал, - не единого мизинца моей родительницы не достоин! Чтоб духу, Петр Игнатич, твоего в нашей хате не было! Ишь, Муську с диванов гнать!
А Петя тоже ему в ответ обидное.
- А ты вон уж второй месяц не работаешь. На шее родительницы сидишь. Удачно так расположился, однако. А я ей, матери твоей, первый помощник - какую-никакую копейку в дом тащу. И защищаю от трудностей жизни.
А Маня меж мужем и сыном бегает, за голову хватается. Будто они два огня, а она, Маня, жалкий мотылек.
А Петя вещи все знай себе пакует. И угрожающе на дверь входную посматривает - как бы из нее выйти поудачнее. И про медведей одно и то же твердит.
- Не уживемся. Ни за какие ковриги тут мы не уживемся с недорослем твоим! Пусть бы квартиру ему кто снял! Хоть бы и самую малометражную, на выселках дальних. И пусть бы только в гости к нам ходил - беседы за чаем вести!
А кто же снимет? Желающих нет. Зато несчастная Маня есть. И Митю ей очень уж жаль - все же родная кровь. И денег на выселки лишних нет.
Но и Петю любит. Последняя любовь - она самая-самая, поверьте. С кем-то дальше старость куковать? А вот с Петей и куковала бы, коли пакетов он не собирал. Но уйдет ведь - тут и к бабке ходить не надо.